Неслучайный дар
«Эстетическое отношение искусства к действительности» подзаголовок к новому спектаклю Евгения Каменьковича «Дар» по роману Владимира Набокова. Сформулированная сверхзадача ключ не только к пониманию многих романов писателя, но и к премьере в театре «Мастерская П. Фоменко».
«Дар» продолжает серию работ режиссера по инсценировке «неподъемных» для театра литературных произведений. Такими казались некогда и «Венерин волос» Михаила Шишкина, и «Улисс» главного модерниста XX века Джеймса Джойса. Как «Самое важное» и «Улисс», премьера по Набокову скорее понравится книголюбу или филологу, чем театралу: эстетика спектакля более интеллектуальная, чем визуальная. Наибольшее удовольствие читавший произведение зритель получит от того, как режиссер сумел перевести идеи романа на язык сцены. Предельная внимательность к тексту и уместные вкрапления цитат из других работ Набокова создают полную иллюзию «ожившего» романа не только на уровне фабулы, но и на более сложном уровне художественного высказывания.
Сюжет спектакля история станов-ления Федора Годунова-Чердынцева как художника. На сцене начинающий автор в исполнении Федора Малышева появляется внезапно, его буквально вышвыривают на подмостки метафора выброшенного в другую культурную среду человека. Оторванный от своей земли, он пишет ностальгические стихи о счастливом детстве, проведенном в имении Лешино, в России, и надеется на скорую славу. Но судьба накажет писателя за чрезмерную любовь к прошлому и гордое тщеславие: Федор будет уязвлен розыгрышем однофамильца Н. Г. Чернышевского о якобы перехваливающем книжицу критике. Несмотря на то, что стихи не вызовут общественного резонанса, первый неудачный опыт повлечет за собой поток новой творческой энергии и подарит Годунову-Чердынцеву главного читателя будущую жену Зину Мерц. Все в этой истории тесно связано, все проникнуто логикой жизни, которую лишь к концу истории осознает главный герой. Он постепенно преодолеет тоску по прошлому и начнет видеть драгоценный «сор жизни» для своей прозы в настоящем, в Берлине 192… года, где не только немец «нестерпимо пошл», но и «небо было простоквашей». Из этого «сора» вырастет его роман «Дар».
Евгений Каменькович ясно дает понять, что для Федора главный образец золотой век русской литературы. Герой вдохновляется пушкинским «Путешествием в Арзрум» и ведет длинные воображаемые беседы о русской литературе XIX века с Кончеевым (сложную роль исполняет Юрий Титов, который, кажется, еще не вполне разобрался в образе поэта, вобравшего черты Владислава Ходасевича, Василия Комаровского и Владимира Корвина-Пиотровского). Чтобы подчеркнуть литературные пристрастия героя, сотворен особый персонаж Критик, воображаемая Литературная Необходимость Годунова-Чердынцева, на самом деле больше всего похожий на Николая Васильевича Гоголя. В шляпе, коричневом мужском костюме, с накладным брюшком и гоголевским носом, Полина Кутепова начинает спектакль. Она выходит из глубины сцены, сквозь рассеивающийся густой туман, и выносит чемодан с книгами и пластинками. Пушкин и Толстой в этом багаже вкусно пахнут бумагой, а пластинки, если провести по ним пальцем, как по волшебству рождают элегические мелодии. Со звуками музыки ностальгия по настоящей, шуршащей книге обволакивает зрителя, будто дымка, спускающаяся со сцены в зал. Критик долго роется в многочисленных карманах и, наконец, находит скомканные бумажки: «…литература обращена к тем тайным глубинам человеческой души, где проходят тени других миров, как тени безымянных и беззвучных кораблей» цитата из лекции Набокова о Гоголе. И еще одна, из романа «Отчаяние»: «Высшая мечта автора: превратить читателя в зрителя…». Эту мечту и воплощает Евгений Каменькович, чьи черты тоже угадываются в придуманном альтер-эго героя. Персонаж Кутеповой хвалит танец берлинских монашек: «Сколько сил, сколько труда было вложено в эту короткую, но изящную сцену!», кричит «Занавес!», объявляя антракт, а после прибегает из буфета, извиняясь, дожевывая бутерброд и допивая чай: «Продолжаем! Что тут у нас? Зина Мерц какая-то…». Но «какая-то» Зина Мерц вскоре вытеснит Критика со сцены, Литературную Необходимость Годунова-Чердынцева сменит любовь и кропотливый труд над биографией Н. Г. Чернышевского.
В «Даре», как и в первой публикации романа Набокова, целиком выброшена «Жизнь Н. Г. Чернышевского», ее можно прочесть только в программке. Скомкан и образ Яши самоубийцы-декадента. А ведь примеры того, как жить и творить не надо, едва ли не важнее для начинающего писателя, чем положительный образец. Упаднические настроения Яши режиссер пародирует с помощью литературного кружка эмигрантов в Берлине. Так, Дмитрий Смирнов, исполнитель роли Буша, писателя с именем, смешно играет на арфе, изображая чтение высокодуховной пьесы, а потом в комическом порыве вдохновения забирается высоко на фонарь, изрекая метафизические идеи. Екатерина Смирнова, играющая роль не только Тани, сестры Федора, но и мрачной поэтессы Анны Аптекарь, читает с трагической интонацией стихотворение Николая Минского «Самоубийца». Финальная фраза: «Лень умереть и оттого живу» в устах актрисы превратилась в удачную пародию на смертельную тоску некоторых поэтов начала XX века.
Хор рецензентов, поголовно с накладными носами и в котелках, смешно полемизирует с идеями публикации «Жизнь Н. Г. Чернышевского» то на мотив Интернационала, то Марсельезы (в противоположность аналогичному хору, воспевавшему в начале спектакля стихи Федора в его фантазиях). Федор после скандального успеха, конечно, не оставляет сочинительство. Ведь главный побуждающий мотив его трудов поиск равного собеседника, тоже художника, который «все очаровательно дрожащее, что снилось и снится» автору, сумеет считать и понять. Им мог бы стать отец, но он погиб; таким собеседником представлялся Федору поэт Кончеев, но разговор с ним так и не состоится в реальности. Неглупый литератор Александр Яковлевич Чернышевский, подбросивший идею написания биографии однофамильца, вскоре сходит с ума и умирает.
Своего собеседника ищет, кажется, и Евгений Каменькович, воплощая на сцене «Дар» Набокова.
Спектакль интересен не только как литература, обретшая материальную оболочку, но и как акт рефлексии режиссера. Ведь для художника не может быть не важным вопрос взаимоотношения реальности и творческой фантазии. По постановке можно предположить, что Евгений Каменькович не до конца принимает творческую программу Годунова-Чердынцева. Непосредственная реальность жизни обретает в спектакле менее выразительные формы, чем процесс творческого роста главного героя. Так, остается в памяти картинка вечера у Чернышевских, когда реальность разбивается эффектом стробоскопа на осколки, не выдерживая удушливой пьесы Буша. Или мизансцена в конце спектакля, когда все «добрые знакомые» Федора монотонно качаются, изображая морской прибой, а в писателе в это время зреет идея нового романа. Дружеские диалоги с Кончеевым или свидания с Зиной Мерц смотрятся в «Даре» скорее иллюстрациями к роману, нежели его ожившим эпизодами. «Сор жизни» контрастирует с масштабной, давящей сценографией. Она состоит из нагромождения фонарей, сложной системы рельсов, по которым то и дело выкатываются трамвайные вагончики, и высокого задника из пяти пар распахивающихся дверей, служащего экраном для видео-проекций. «Тени других миров» в интерпретации Евгения Каменьковича оказались вполне реалистичны. В спектакле, как и в романе, сны, воспоминания и фантазии героя сплетаются с подлинными событиями.
По-настоящему удачных актерских работ в «Даре» пока не так много, что, вероятно, объяснимо свежестью премьеры. Помимо Полины Кутеповой нужно отметить Федора Малышева, исполнителя главной роли. Двадцати одного года, худощавый, с глубоко посаженными глазами на светлом лице, актер во многом соответствует образу одаренного литератора и существует в этом образе вдохновенно. Великолепна пара Чернышевских Амбарцум Кабанян и Роза Шмуклер. Актер ростом под два метра играет в паре с совсем миниатюрной, очень живой актрисой. И если в самом начале их дуэт смотрится комично, то с известием о смерти их сына, Яши Чернышевского, и, тем более, ближе к трагическому концу Александра Яковлевича пара приобретает невероятную трогательность. Совсем уже не до смеха, когда в финале Амбарцум Кабанян читает, пожалуй, лучший монолог в спектакле: « Ничего в общем в жизни и не было, кроме подготовки к экзамену, к которому все равно подготовиться нельзя. Ужу, уму равно ужасно умирать“. Неужели все мои знакомые это проделают? Невероятно! Конечно, ничего потом нет. Ничего нет. Это также ясно, как то, что идет дождь». Он захлопнет черный зонт, повернется спиной к зрительному залу, а в воздухе еще какое-то время будет висеть гнетущее ощущение смерти.
«Дар», как и «Улисс», особая форма спектакля-бытия. Зритель либо погружается в него на все четыре часа с головой, либо, пытаясь уловить фабулу, не может пробиться вовсе. В начале спектакля Критик выходит к пуб-лике из глубины сцены, а в финале Федор Годунов-Чердынцев карабкается по рядам партера вверх, произнося последние строки «Дара». У зрителя создается иллюзия, что он и впрямь прошел сквозь саму плоть романа. Как много он сумел вынести из этого путешествия уже другой вопрос.
«Дар» продолжает серию работ режиссера по инсценировке «неподъемных» для театра литературных произведений. Такими казались некогда и «Венерин волос» Михаила Шишкина, и «Улисс» главного модерниста XX века Джеймса Джойса. Как «Самое важное» и «Улисс», премьера по Набокову скорее понравится книголюбу или филологу, чем театралу: эстетика спектакля более интеллектуальная, чем визуальная. Наибольшее удовольствие читавший произведение зритель получит от того, как режиссер сумел перевести идеи романа на язык сцены. Предельная внимательность к тексту и уместные вкрапления цитат из других работ Набокова создают полную иллюзию «ожившего» романа не только на уровне фабулы, но и на более сложном уровне художественного высказывания.
Сюжет спектакля история станов-ления Федора Годунова-Чердынцева как художника. На сцене начинающий автор в исполнении Федора Малышева появляется внезапно, его буквально вышвыривают на подмостки метафора выброшенного в другую культурную среду человека. Оторванный от своей земли, он пишет ностальгические стихи о счастливом детстве, проведенном в имении Лешино, в России, и надеется на скорую славу. Но судьба накажет писателя за чрезмерную любовь к прошлому и гордое тщеславие: Федор будет уязвлен розыгрышем однофамильца Н. Г. Чернышевского о якобы перехваливающем книжицу критике. Несмотря на то, что стихи не вызовут общественного резонанса, первый неудачный опыт повлечет за собой поток новой творческой энергии и подарит Годунову-Чердынцеву главного читателя будущую жену Зину Мерц. Все в этой истории тесно связано, все проникнуто логикой жизни, которую лишь к концу истории осознает главный герой. Он постепенно преодолеет тоску по прошлому и начнет видеть драгоценный «сор жизни» для своей прозы в настоящем, в Берлине 192… года, где не только немец «нестерпимо пошл», но и «небо было простоквашей». Из этого «сора» вырастет его роман «Дар».
Евгений Каменькович ясно дает понять, что для Федора главный образец золотой век русской литературы. Герой вдохновляется пушкинским «Путешествием в Арзрум» и ведет длинные воображаемые беседы о русской литературе XIX века с Кончеевым (сложную роль исполняет Юрий Титов, который, кажется, еще не вполне разобрался в образе поэта, вобравшего черты Владислава Ходасевича, Василия Комаровского и Владимира Корвина-Пиотровского). Чтобы подчеркнуть литературные пристрастия героя, сотворен особый персонаж Критик, воображаемая Литературная Необходимость Годунова-Чердынцева, на самом деле больше всего похожий на Николая Васильевича Гоголя. В шляпе, коричневом мужском костюме, с накладным брюшком и гоголевским носом, Полина Кутепова начинает спектакль. Она выходит из глубины сцены, сквозь рассеивающийся густой туман, и выносит чемодан с книгами и пластинками. Пушкин и Толстой в этом багаже вкусно пахнут бумагой, а пластинки, если провести по ним пальцем, как по волшебству рождают элегические мелодии. Со звуками музыки ностальгия по настоящей, шуршащей книге обволакивает зрителя, будто дымка, спускающаяся со сцены в зал. Критик долго роется в многочисленных карманах и, наконец, находит скомканные бумажки: «…литература обращена к тем тайным глубинам человеческой души, где проходят тени других миров, как тени безымянных и беззвучных кораблей» цитата из лекции Набокова о Гоголе. И еще одна, из романа «Отчаяние»: «Высшая мечта автора: превратить читателя в зрителя…». Эту мечту и воплощает Евгений Каменькович, чьи черты тоже угадываются в придуманном альтер-эго героя. Персонаж Кутеповой хвалит танец берлинских монашек: «Сколько сил, сколько труда было вложено в эту короткую, но изящную сцену!», кричит «Занавес!», объявляя антракт, а после прибегает из буфета, извиняясь, дожевывая бутерброд и допивая чай: «Продолжаем! Что тут у нас? Зина Мерц какая-то…». Но «какая-то» Зина Мерц вскоре вытеснит Критика со сцены, Литературную Необходимость Годунова-Чердынцева сменит любовь и кропотливый труд над биографией Н. Г. Чернышевского.
В «Даре», как и в первой публикации романа Набокова, целиком выброшена «Жизнь Н. Г. Чернышевского», ее можно прочесть только в программке. Скомкан и образ Яши самоубийцы-декадента. А ведь примеры того, как жить и творить не надо, едва ли не важнее для начинающего писателя, чем положительный образец. Упаднические настроения Яши режиссер пародирует с помощью литературного кружка эмигрантов в Берлине. Так, Дмитрий Смирнов, исполнитель роли Буша, писателя с именем, смешно играет на арфе, изображая чтение высокодуховной пьесы, а потом в комическом порыве вдохновения забирается высоко на фонарь, изрекая метафизические идеи. Екатерина Смирнова, играющая роль не только Тани, сестры Федора, но и мрачной поэтессы Анны Аптекарь, читает с трагической интонацией стихотворение Николая Минского «Самоубийца». Финальная фраза: «Лень умереть и оттого живу» в устах актрисы превратилась в удачную пародию на смертельную тоску некоторых поэтов начала XX века.
Хор рецензентов, поголовно с накладными носами и в котелках, смешно полемизирует с идеями публикации «Жизнь Н. Г. Чернышевского» то на мотив Интернационала, то Марсельезы (в противоположность аналогичному хору, воспевавшему в начале спектакля стихи Федора в его фантазиях). Федор после скандального успеха, конечно, не оставляет сочинительство. Ведь главный побуждающий мотив его трудов поиск равного собеседника, тоже художника, который «все очаровательно дрожащее, что снилось и снится» автору, сумеет считать и понять. Им мог бы стать отец, но он погиб; таким собеседником представлялся Федору поэт Кончеев, но разговор с ним так и не состоится в реальности. Неглупый литератор Александр Яковлевич Чернышевский, подбросивший идею написания биографии однофамильца, вскоре сходит с ума и умирает.
Своего собеседника ищет, кажется, и Евгений Каменькович, воплощая на сцене «Дар» Набокова.
Спектакль интересен не только как литература, обретшая материальную оболочку, но и как акт рефлексии режиссера. Ведь для художника не может быть не важным вопрос взаимоотношения реальности и творческой фантазии. По постановке можно предположить, что Евгений Каменькович не до конца принимает творческую программу Годунова-Чердынцева. Непосредственная реальность жизни обретает в спектакле менее выразительные формы, чем процесс творческого роста главного героя. Так, остается в памяти картинка вечера у Чернышевских, когда реальность разбивается эффектом стробоскопа на осколки, не выдерживая удушливой пьесы Буша. Или мизансцена в конце спектакля, когда все «добрые знакомые» Федора монотонно качаются, изображая морской прибой, а в писателе в это время зреет идея нового романа. Дружеские диалоги с Кончеевым или свидания с Зиной Мерц смотрятся в «Даре» скорее иллюстрациями к роману, нежели его ожившим эпизодами. «Сор жизни» контрастирует с масштабной, давящей сценографией. Она состоит из нагромождения фонарей, сложной системы рельсов, по которым то и дело выкатываются трамвайные вагончики, и высокого задника из пяти пар распахивающихся дверей, служащего экраном для видео-проекций. «Тени других миров» в интерпретации Евгения Каменьковича оказались вполне реалистичны. В спектакле, как и в романе, сны, воспоминания и фантазии героя сплетаются с подлинными событиями.
По-настоящему удачных актерских работ в «Даре» пока не так много, что, вероятно, объяснимо свежестью премьеры. Помимо Полины Кутеповой нужно отметить Федора Малышева, исполнителя главной роли. Двадцати одного года, худощавый, с глубоко посаженными глазами на светлом лице, актер во многом соответствует образу одаренного литератора и существует в этом образе вдохновенно. Великолепна пара Чернышевских Амбарцум Кабанян и Роза Шмуклер. Актер ростом под два метра играет в паре с совсем миниатюрной, очень живой актрисой. И если в самом начале их дуэт смотрится комично, то с известием о смерти их сына, Яши Чернышевского, и, тем более, ближе к трагическому концу Александра Яковлевича пара приобретает невероятную трогательность. Совсем уже не до смеха, когда в финале Амбарцум Кабанян читает, пожалуй, лучший монолог в спектакле: « Ничего в общем в жизни и не было, кроме подготовки к экзамену, к которому все равно подготовиться нельзя. Ужу, уму равно ужасно умирать“. Неужели все мои знакомые это проделают? Невероятно! Конечно, ничего потом нет. Ничего нет. Это также ясно, как то, что идет дождь». Он захлопнет черный зонт, повернется спиной к зрительному залу, а в воздухе еще какое-то время будет висеть гнетущее ощущение смерти.
«Дар», как и «Улисс», особая форма спектакля-бытия. Зритель либо погружается в него на все четыре часа с головой, либо, пытаясь уловить фабулу, не может пробиться вовсе. В начале спектакля Критик выходит к пуб-лике из глубины сцены, а в финале Федор Годунов-Чердынцев карабкается по рядам партера вверх, произнося последние строки «Дара». У зрителя создается иллюзия, что он и впрямь прошел сквозь саму плоть романа. Как много он сумел вынести из этого путешествия уже другой вопрос.
Александра Солдатова , «Экран и Сцена (№ 19, 2012)», 10.2012
- Полина Кутепова: «Играть как дети»Ольга Романцова, «Театральная афиша», 03.2017
- Актер Федор Малышев: «Русскому человеку нужна деструктивная энергия»Татьяна Власова, «www.teatral-online.ru», 22.12.2015
- «Дар» стал точкой и прибытия, и отправленияАнна Балуева, «Комсомольская правда», 2.07.2013
- В Петербурге завершились гастроли московской «Мастерской Петра Фоменко»Анастасия Ким, «РБК Daily», 25.03.2013
- Мерцающий отблеск дараОльга Романцова, «Планета Красота, № 11-12», 12.2012
- Неслучайный дарАлександра Солдатова , «Экран и Сцена (№ 19, 2012)», 10.2012
- «Дар»: фоменки на перепутьеНаталья Витвицкая, «Ваш досуг», 28.09.2012
- Подарочный наборЕлена Груева, «TimeOut Москва», 24.09.2012
- «Самой страшной нашей проблемой будет нежелание трогать фоменковские спектакли»Елена Губайдуллина, «Известия», 19.09.2012
- Застряли в пародииАлена Карась, «Российская газета», 18.09.2012
- Попытка эпитафииКсения Ларина, «Новое время (The New Times)», 17.09.2012
- Спорный «Дар» в «Мастерской Петра Фоменко»Татьяна Филиппова, «РБК-Daily», 17.09.2012
- Томление на перепутьеМарина Шимадина, «Эксперт», 17.09.2012
- «Мастерская Петра Фоменко» показала первую премьеру после смерти учителяАлла Шевелева, «Известия», 17.09.2012
- Синеет за чертой страницыЕлена Дьякова, «Новая газета», 17.09.2012
- Мастерская Петра Фоменко на перепутьеАся Иванова, «Вечерняя Москва», 16.09.2012
- Комедии народного потребленияАнна Чужкова, «Культура», 15.09.2012
- Вокзал. Раскладываться не стоит…Ирина Алпатова, «http://www.teatral-online.ru», 14.09.2012
- Читать носом вредноОлег Зинцов, «Ведомости», 14.09.2012
- «Дар» напрасный, «Дар» случайныйМарина Давыдова, «colta.ru», 14.09.2012
- Охота на НабоковаАлла Шендерова, «Коммерсант», 13.09.2012
- Проворным аллюром бедных гоголевских героевГригорий Заславский, «Независимая газета», 13.09.2012
- Критический дарНиколай Берман, «Газета.ru», 12.09.2012
- Спектакль «Дар» стал первой премьерой нового сезона театра «Мастерская Петра Фоменко»Анна Нехаева, «ИТАР-ТАСС», 11.09.2012
- Полина Кутепова крутит носомЯна Жиляева, «vtbrussia.ru», 5.09.2012