Форум

Рыжий: я просто человек и одинок

Биография и творчество свердловского поэта Бориса Рыжего в каком-то смысле иллюстрация обреченности поэтического дара, его губительного проклятия, когда сочинять стихи мучительно больно, а не творить – невозможно!

Спектакль «Рыжий», поставленный на старой сцене Мастерской Петра Фоменко режиссером Юрием Буториным, проживает вместе со зрителями именно поэтический путь героя – от пионерского детства, когда стихи только-только зарождаются, где фонари, ржавые звезды и «седой закат в ладонях крыш»…, до трагического ухода. Это не столько, как обозначено в жанре, музыкальное путешествие по последнему десятилетию ХХ века: по парку культуры и отдыха имени Маяковского, общежитию, крышам и промзоне, – сколько попытка открыть для себя настоящего Рыжего, «первого в городе поэта», вписать его в череду не только русских, но и мировых классиков. Тем более, что, засияв и поднявшись на волне лихих 90-х, на фоне востребованности постконцептуализма российской глубинки, позднее Рыжий попал в бурный поток информационной перенасыщенности – и канул практически в небытие, оставшись известным лишь немногим специалистам.

Мальчиком Бориса ангел в щёчку не поцеловал – пометил. Может, потому и ангелы в его стихах не понимающе-ласковые, а жлобы. В старушачьих ботах, с кастетом, волочащие крылья по щебню, по лужам и хлещущие кока-колу. Актеры, воплотившие на сцене образ самого разного «Рыжего» (Юрий Буторин, Александр Мичков, Дмитрий Рудков, Василий Фирсов) легким чирканьем пера по скуле словно надевают одну из масок его лирического героя – то романтичного одноклассника, то скорбного провинциала, то пьяного хулигана, то отчаявшегося поэта, каждый раз через сильные, яркие и глубокие чтецкие работы раскрывая нам нового, но всё же одного и того же Рыжего.

Может, эта история про то, что каждый из живущих на сцене немножечко Поэт: и соседки по общежитию (Полина Айрапетова, Елена Ворончихина), и менты (Николай Орловский, Иван Вакуленко), и кенты, и хозяин ритуальной конторы Махмуд (Игорь Войнаровский). И каждый персонаж его стихов тоже немножечко Рыжий: «…ругается матом, кладет на рычаг / почти аномально огромный кулак / с портачкой трагической «Боря».

А возможно, это пьеса о том, что жизнь – это путь долгого, на разрыв, прощания:
Если жизнь нам дана для разлуки, / я хочу попрощаться с тобой…

Было б с кем попрощаться и откуда уйти…

Будет тёплое пиво вокзальное, будет облако над головой, /
будет музыка очень печальная — я навеки прощаюсь с тобой.

Оно начинается в отрочестве и заканчивается возвращением к началу («Господи, это я…»)

Хотя нет, это просто обшарпанный плацкартный вагон, который безнадежно кружится каруселью, тормозит и снова мчится сквозь страну, сквозь эпоху (лимонад, пиво, чипсы, орешки…), мимо гипсовых пионеров, доски почета, фарцующих старух, исписанных граффити стен… (художник Владимир Максимов), и усталая проводница (Вера Строкова) равнодушно наблюдает, как «поезда уходят под откос… / И самолеты, долетев до звёзд, сгорают в них».

Или же эта постановка только чистая музыка (в ее основе блюз-опера Сергея Никитина). Такая же, как и сам поэт, вся на контрасте: от бетховенской «Оды к радости», до блатной Мурки, от госпела «I Will Always Love You», феноменально исполненного Розой Шмуклер, до ломающейся блюзовой непредсказуемости фортепьянных композиций под пальцами Николая Орловского, через минуту перевоплотившегося в «зелёного змия», ещё через две – в мента Синицына, а ещё через несколько – в сторожа промзоны. («Чтоб, улыбаясь, спал пропойца / под небом, выпитым до дна, – / спи, ни о чём не беспокойся, / есть только музыка одна».)

Наивно думать, что Борис Рыжий, «любой собаке – современник, последней падле – брат и друг», – всего лишь случайный талант русской промышленной глубинки, «уральский Есенин» с приблатнённым говорком. Отнюдь. Сын профессора, поэт с легкостью оперирует отсылками ко всей мировой культуре: от Феогнида, Овидия и древних римлян – до Петрарки и русских классиков XIX столетия, от поэтов Серебряного века (Блока, Ходасевича, Ива'нова) до Мандельштама, Пастернака и Слуцкого. И если проследить цитатность и мотивы его поэзии, то они вполне вписываются в исторический литературный контекст: изображения фонтана, скрипки, набережной и фонарей – приметы городской лирики. Природные и символические образы снега, слёз, листвы, звёзд, облаков тоже уходят далеко в традицию. Иногда его лирическое «Я» обращается с этими образами довольно вольно и небрежно, но все же не разрушая привычных архетипов («Снег идёт и пройдёт, и наполнится небо огнями. / Пусть на горы Урала опустятся эти огни. / Я прошёл по касательной, но не вразрез с небесами, / в этой точке касания – песни и слёзы мои.»)

Рыжий вполне себе на «ты» и с Богом и ангелами Его. Правда, черту никогда не переступая («Бог не дурак, он по-своему весельчак: / кому в глаз кистенём, кому сапогом меж лопаток…»), и зачастую подчёркнуто уважительно («Вот так мне кажется, что понимаю Бога, / готов его за всё простить: / он, сгусток кротости, не создан мыслить строго — / любить нас, каяться и гибнуть, может быть.»)

Особой нотой через всю постановку проходит тема Родины:
Вот Родина. Моя, моя, моя. / Учителя, чему вы нас учили – / вдолбили смерть, а это не вдолбили, / простейшие основы бытия.
Пройду больницу, кладбище, тюрьму, / припомню, сколько сдал металлолома. / Скажи мне, что на Родине – я дома. / На веру я слова твои приму.

В спектакле страна-локация Рыжего основным образом сосредоточена в Свердловске-Екатеринбурге, но захватывает и знаковые для поэта Санкт-Петербург / Царское Село, и всю российскую историю, и грядущее России, и себя с друзьями в нем, «где лица наши будущим согреты, где живы мы, в альбоме голубом, земная шваль: бандиты и поэты». Почти так же до Бориса Рыжего писал за полвека о своем поколении Павел Коган: В десять лет мечтатели, / В четырнадцать – поэты и урки...

Как у любого большого художника, связь Рыжего с Родиной не выспренняя, не горделивая и не пафосная («…и пойти по дороге своей тёмно-синей / под звездами серебряными, по России, / документ о прописке сжимая в горсти.») Скорее, это чувство сопричастности, когда, поверяя судьбой страны свою, не различить в этой растворённости где чья («Теперь, припав к мертвеющей траве, / ладонь прижав к лохматой голове, / о страшном нашем думаю родстве.»)

Наверное, самое сложное для всех, кто задумал и воплотил грандиозный проект не гранитного – театрального «Памятника Поэту», было отобрать из немалого творческого наследия Рыжего те стихи и отрывки из статей и дневниковых записей, которые по итогу вошли в композицию. Не ограничиваясь «свердловской» тематикой, к которой подталкивает основной лейтмотив замысла, а подчеркнув харизму и мультикультурность поэта, легко позволяющие ему быть своим и в милицейском бобике, и на светской литературной тусовке, и в «наркологической тюрьме», и в среде уважаемых критиков. При этом он словно бы стеснялся высоких философских размышлений, иронично или грубо уводя сакральное в профанное, скрывая потаённую болезненность восприятия времени, в каком ему случилось родиться и жить, но остроту которого так вдумчиво, точно и деликатно удалось передать актёрам.

А еще весь спектакль наполнен любовью. К девочке-женщине-матери, к ментам и кентам, к соседям и нам: пассажирам-зрителям. Одна из самых трогательных сцен, когда жена Махмуда (Роза Шмуклер) держит на руках младенца. От смерти до рождения – такой закономерный пассаж. Эта любовь такая бережная, внимательная – и отчаянная от безысходности, невозможности ее сохранить и сберечь, потому что у Поэта иная стезя. И последняя его мольба к Всевышнему об этом: «Не лишай любви…»

Меня прости <…> / за то, что не любил как ты хотела, / но был с тобой и был тобой любим!

И поскольку сердце не забыло / взор твой, надо тоже не забыть / поблагодарить за всё, что было, / потому что не за что простить.

В пронзительном диалоге на крыше «Ирины» (Мария Андреева) и «Рыжего» (Александр Мичков) звучит одно из самых знаковых, «программных» стихотворений поэта, воплотившее в себе философские размышления о поэзии, сущности человеческого бытия, любви, смерти и бессмертии.

Над домами, домами, домами
голубые висят облака —
вот они и останутся с нами
на века, на века, на века.

Только пар, только белое в синем
над громадами каменных плит...
Никогда, никогда мы не сгинем,
мы прочней и нежней, чем гранит.

Пусть разрушатся наши скорлупы,
геометрия жизни земной, —
оглянись, поцелуй меня в губы,
дай мне руку, останься со мной.

А когда мы друг друга покинем,
ты на крыльях своих унеси
только пар, только белое в синем,
голубое и белое в си...

Символика синего цвета уходит глубоко в прошлое: от иконописных традиций рублёвского голубца, до блюза (сокращение от английского blue devils - «синие дьяволы»).
В поэзии – самые известные «синие» стихи это «Несказанное, синее, нежное…» С. Есенина, «Цвет небесный, синий цвет» Н. Бараташвили (пер. Б. Пастернака). Художник В. Кандинский писал: «Чем глубже синий цвет, тем сильнее он зовет человека в бесконечность, будит в нем стремление к чистому и, наконец, к сверхъестественному. Синий — это типично небесный цвет».
У Бориса Рыжего синий тесно переплетен с темой смерти: это инфернальный свет больничных коридоров («Рыжий» в психушке – Василий Фирсов), синева потустороннего мира, неземная тишина вечного покоя.

Вышел месяц из тумана — /и на много лет /над могилою Романа / синий-синий свет.
Свет печальный, синий-синий, / лёгкий, неземной, / над Свердловском, над Россией, / даже надо мной.

Июньский вечер. / На балконе уснуть, взглянув на небеса. / На бесконечно синем фоне / горит заката полоса.
А там — за этой полосою, / что к полуночи догорит, — / угадываемая мною /
музы'ка некая звучит.
Гляжу туда и понимаю, / в какой надёжной пустоте / однажды буду и узнаю: /
где проиграл, сфальшивил где.

Смерть всегда рядом с поэтом, с самого начала творческого пути. От детских наблюдений за похоронами соседей, потом откинувшихся братанов и почивших друзей, позднее – до ощущения духовной и трансцендентальной близости, ожидания её и почти предвкушения. Даже персональному ангелу (Роза Шмуклер) не удержать на краю. («Постою немного на пороге, / а потом отчалю навсегда / без музы'ки, но по той дороге, / по которой мы пришли сюда.»)
Личный образ смерти у лирического героя тоже непривычен:
Рубашка в клеточку, в полоску брючки — / со смертью-одноклассницей под ручку / по улице иду, / целуясь на ходу.

Смерть на цыпочках ходит за мною, / окровавленный бант теребя.

Погружаясь в рваный, но на самом деле цельный мир спектакля, постепенно приходит понимание, что в реальном мире удерживает Рыжего только данный ему свыше поэтический дар. Пока он ощущается хотя бы одной талантливой строкой (о чем не без доли иронии сообщил нам «Рыжий» – критик), в человеческом существовании есть смысл.
И думал я: небесный боже, / узрей сие, помилуй мя, /
ведь мне тобой дарован тоже / осколок твоего огня, / дай поорать!

Так какого же чёрта даны / мне неведомой щедрой рукою / с облаками летящими сны, с детским смехом, с опавшей листвою.

В Рыжем невероятно остро ощущение «Я-Поэта», но когда удерживать накал становится невозможно, когда всё строже отношение к себе как к художнику и признание внешнее не радует, когда приходит понимание неровности уже написанного, в стихи Рыжего врывается отчаянье. Приходит трагическое мироощущение, отсутствие перспективы, разочарование собой. Появляются хлёсткие, жестокие, страдальчески-резкие строки:
…я видел свет первоначальный, / был этим светом ослеплён. / Его я предал.
Бей, покуда / ещё умею слышать боль, / или верни мне веру в чудо…

...А была надежда на гениальность. / Была да сплыла надежда на гениальность…

…без меня отчаливайте, хватит, — / небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте, / греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. / Только без меня.

…Лучше страшно, лучше безнадежно, / лучше рылом в грязь.

… весь выигрыш поставивший на слово, я проиграю.

Наверное, если бы Борис Рыжий нашел в себе вдохновение жить и писать, то на стыке веков Россия обрела бы ещё одного народного поэта, «без дураков». Но не случилось. Вместо этого у «Фоменок» есть полуторачасовой рассказ о человеке, который, по словам критика, «соединил концы». И низкий поклон руководителю постановки Евгению Каменьковичу, что для одних зрителей удерживает память поколения, а другим открывает полузабытое имя, навсегда вписанное в свою эпоху.

И, возможно, кому-то, вернувшись из театра, захочется снять с полки томик стихов или открыть страницу интернета и прочитать:
…рцы слово твердо укъ ферт. / Ночь, как любовь, чиста. / Три составляющих жизни: смерть, / поэзия и звезда.

#рыжий