Полина Агуреева: Что общего у симоновских «Живых и мертвых», лесковских «Соборян» и чеховских героев из спектакля «О любви»

С актрисой «Мастерской Петра Фоменко» Полиной Агуреевой мы встретились после громкой премьеры ее спектакля «О любви». В тот день в театре шла «Бесприданница», в которой Агуреева не первый год играет главную героиню. Через несколько часов в финале этого спектакля ее непонятая и обманутая героиня выкрикнет: «Я любви искала и не нашла. Ее нет на свете, нечего и искать!» — а Цыганов, он же несбывшийся жених Карандышев, избавит ее от душевных мук. Но это у Островского.

А говорим мы «О любви», где рефлексирующие интеллигенты в одном спектакле с мужиками из разных пьес и рассказов Чехова. Подзаголовок к этой постановке многообещающий: «5 пудов любви, 22 несчастья, 33 истерики».

В какую сторону ни повернись — любовь запутывает все. Или распутывает?

Важно вот что: это уже третья режиссерская работа Агуреевой, прозвеневшая на Зимнем фестивале Юрия Башмета. Первыми были «Живые и мертвые». Затем «Соборяне». За солдатами Симонова — праведники Лескова. И теперь — тоскующие чеховские герои. На первый взгляд — ну ничего же общего. А между тем все три спектакля связывает ниточка — и судьбы каждого, и наша общая история в конце концов зависят от того, любили мы по-настоящему или «любили мимо» (как сказала режиссер). Как так? — об этом мы Полину Агурееву и расспросили.

Вокруг героя вашего спектакля, чеховского Платонова, все женщины готовы на все. Но все напрасно: то ли он мимо любви, то ли любовь мимо него. В пьесе у Чехова он даже удивлялся сам себе — вроде и взяток не берет, и не ворует, и жены не бьет, и мыслит порядочно, а негодяй, «необыкновенный негодяй». Мне почему-то показалось: ведь таких полно вокруг, чем это не сегодняшний портрет среднестатистического современника. Кругом полно людей, которые уткнулись в мониторы и смартфоны и плохого ничего не делают, и просто сами по себе страдают от ужасно неприятных обстоятельств жизни. Им постоянно плохо — отчего?
Полина Агуреева: Платонов скорее несчастный, потерявший себя человек, предавший себя, свою молодость, свои идеи, свою любовь. Банальный человек. Банальность — это когда элементарное событийное движение жизни берет над тобой верх, а не ты сам делаешь осознанный и ответственный выбор.
Единственное, чем чеховские персонажи отличаются от обывателей, которых мы, к сожалению, встречаем в жизни, — им хотя бы плохо оттого, что они не способны ничего решить.
Если говорить, о чем я сделала спектакль, то это как раз в монологе Платонова, когда он говорит: «Отчего мы утомились? Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30-35 годам становимся уже полными банкротами? Что если бы чудом настоящее оказалось сном, страшным кошмаром, и мы проснулись бы обновленные, чистые, сильные, гордые своею правдой?»

Если судить по современным меркам, он же «неудачник» — не стал, как хотел, ни «вторым Байроном», ни «министром каких-то особенных дел», ни «Христофором Колумбом». Ни денег, ни успеха — из помещиков в школьные учителя. И он же не один такой — не в пьесе, не в спектакле — вокруг нас. И все они страдают. А что еще им делать?
Полина Агуреева: Просто жить, любить, совершать поступки. Человек — это его поступки. Недавно прочитала: человек меняется в зависимости от того, как он поступает. Человек, поступающий достойно, становится лучше; недостойно — опускается еще ниже. И тогда «современные мерки» здесь ни при чем. В любое время каждый человек стоит перед выбором, и от того, каков этот выбор, многое зависит в его судьбе.
Я взяла из разных пьес Чехова истории, которые странно похожи друг на друга. Все эти любовные треугольники, четырехугольники рифмуются. Они банальны — и от этого страшно. Жизнь имеет смысл, только когда она не банальна. У Чехова банальность равна пошлости. Как только что-то становится банальным — беги!

Но ведь у Чехова у самого все было сумеречно — и, насколько известно, отношения с женщинами были совсем не просты, он постоянно не оправдывал их ожиданий?
Полина Агуреева: Какие бы сложности ни были в жизни Чехова, как бы ни были непросты отношения с женщинами, он мелко никогда не поступал. Не говоря уже о его поступках. Больной туберкулезом, отправился на Сахалин, провел там перепись населения, строил школы, библиотеки, лечил крестьян и их детей. Вот это все определяет Чехова как человека, это имеет смысл.

В вашем спектакле «О любви» весь этот чеховский бомонд кому-то, может быть, напомнит множество сегодняшних героев светских хроник, томных персонажей с Патриков или Рублевки — у них и скука превратилась в шоу. Пусть себе где-то там какие-то мужланы занимаются войной и месят глину — им-то что до этого. Может быть, это чересчур далекая ассоциация, но не случайно же в спектакле появились мужики из чеховских рассказов. Бесхитростные. Простой мужик Константин как антипод страдавшего от умственной тоски героя «Чайки», тоже Константина. И птица, им подстреленная, тоже — антипод той чайке. Ну, ватник же - а чем он не банальный?
Полина Агуреева: Константин Звонык отличается от всех других персонажей тем, что способен любить. Я знаю таких людей, но на такое глубокое чувство способны не все. Это как раз персонаж, который дает надежду. Если есть свет, то он в нем. Если бы не было таких людей, за которыми есть такая априорная природная и духовная правда, то не было бы никакой надежды на спасение. Другие персонажи предают и себя, и других. 
А то, о чем у Чехова и в спектакле говорят эти простые люди, — это и есть другое измерение. Простые истины: «тля ест траву, ржавчина — железо, а ложь — душу». Вот истина. Жить по ней сложно, но это не значит, что не надо стремиться… Ведь что такое быть человеком? Это удивляться миру, не терять способности откликаться на чужие радости и горести, не делать никому больно, отвечать за свои поступки — то есть быть нравственным, поступать по совести. Ну, как минимум не предавать. И соизмерять себя с какими-то высшими ценностями. Это, может быть, поможет не стать мелким. Надеюсь, так.

В другом вашем спектакле, по лесковским «Соборянам», герой говорил: «Ты не грусти: чужие земли похвалой стоят, а наша руганью крепчает». Там и праведники все исчезают — остаются непотопляемые сливки общества, прогрессисты, карьеристы да исправники, и ваша героиня поет «Не унывай». Любовь там проходит испытание вечным выбором — между совестью или благополучием, между комфортом и верой, богом или дьяволом. Герои «Соборян», как и герои вашего чеховского «О любви», как будто помогают нам понять самих себя и задуматься, отчего наша история все время складывается так, а не иначе. Согласны?
Полина Агуреева: Знаете, наша художница, прекрасная, талантливая Тамара Эшбе, которая делала костюмы для «Соборян» и для Чехова, так хорошо сказала:"В «Соборянах» ты смотришь на человека сверху, потому что это миф, это такие верные своему пути, своей вере люди. А здесь ты делаешь про человека «снизу». Мне это очень понравилось, так и есть.

Работая над «Соборянами», вы говорили: «Я сейчас психологически испытываю нехватку того, что есть у Лескова. Людей страстных, одержимых верой, идеалами или любовью». Много изменилось за последние год-два? Чего или кого сегодня не хватает?
Полина Агуреева: Человек может быть и грешным, и неправильным, но должен быть не мелким. Вот не хватает, пожалуй, таких больших людей, таких идей. Нет, я знаю, что они есть, даже среди моих близких людей. Просто их мало. Так что я, как Диоген с фонарем, «человека ищу».

Классики в этих поисках вам помогают?
Полина Агуреева: Конечно. Хотя Чехов — самый беспощадный русский писатель для меня. У Достоевского всегда есть свет и спасение в вере. У Толстого есть всегда возможность самопознания — и это спасает. А у Чехова нет этого. Его герои страдают от невозможности выбраться из замкнутого круга своего существования, своих страданий, своей пропавшей жизни. Если ты сам проживаешь такую жизнь — это трагедия. А если посмотреть на это отстраненно философски, то это комедия. Только с не очень веселым смехом.

Вы совместили в спектакле героев из разных пьес, перелопатили рассказы Чехова — и монологи, и герои вышли и оттуда. Вышло как будто злободневнее. Но как же трепетное отношение к классике?
Полина Агуреева: Трепетное отношение и есть — переосмыслить классику, исходя из сегодняшнего времени. Я думаю, что и Толстой, и Достоевский, и Чехов не возражали бы, что их смыслы пытаются понять, услышать и через столетия. Мы в апокалиптическое время живем, и чеховские персонажи, которые запутались и никогда не распутаются, очень созвучны нашему времени, когда девальвируются, становятся условными и высокие смыслы, и простые истины. Но сказано же в Библии, «да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого».

Как вписываются в ряд ваших спектаклей по Лескову, Чехову — «Живые и мертвые. Солдатами не рождаются»? У Симонова любовь испытывает человека на пороге жизни/смерти. Даже за ожесточением — любовь. «А кто не злой, тот или войны не видал, или думает, что немцы его пожалеют за его доброту». И здесь понятие предательства уже свинцового оттенка. Времена рифмуются… Что все-таки, по-вашему, объединяет три спектакля?
Полина Агуреева: Мне нравится фраза Декарта: «Можешь только ты». Это значит, что, как бы ни менялся мир, он всегда новый лично для тебя, только твое присутствие превращает его из бессмысленного в осмысленный. Для человека всегда есть какое-то, условно говоря, пустое место — и он может наполнить его именно своим смыслом: верой, преданностью, свободой, то есть ответственностью за свой ВЫБОР. А если не наполнять, то значит, и нет тебя в этом мире.
Вот этим, наверное, и объединены эти спектакли. В принципе, это те вечные темы, над которыми всегда размышляла русская классика. У Симонова люди преданы своей идее: сохранить человека в себе и в других, любить Родину. В «Соборянах» Савелий предан своему пути, своей вере. И Савелий, и его жена преданы друг другу. Человек, мне кажется, вообще определяется преданностью — своему пути, Родине, женщине, идее. Персонажи Чехова потеряли в себе что-то важное, истинное и бесконечно тоскуют по «иному измерению», потому что душа им подсказывает, что оно есть где-то, только им уже невозможно до него добраться.
Мне кажется, что только цельные, глубокие люди, как Серпилин в «Живых и мертвых» или Савелий в «Соборянах», могут возвыситься до трагедии. У Чехова же персонажи проживают всего лишь «драмы».
Получается, что трагедию нужно заслужить. Хотя сегодня человек и драмы-то не замечает. И это меня очень пугает в нашем времени.

А ваши сыновья, Петр и Тимофей, вас понимают?
Полина Агуреева: Очень надеюсь, что ценности, которыми я живу, будут и их ценностями. Иначе это для меня было бы катастрофой. Мне нравится со своими детьми дружить. Дружба — это прежде всего совпадение мировоззренческих ценностей. Их ведь не мы придумали, их придумали до нас — им нужно только соответствовать. Недавно обсуждали с сыном, есть ли абсолютная истина. Ведь если нет, то все дозволено. Как если нет совести.

Вы вот напоминаете о совести — мне кажется, за это вас и объявила в розыск СБУ. Совесть по нашим временам — опаснее, чем атомная бомба. Вы говорите: вам неинтересны люди, живущие ненавистью к своей стране. Такое вот прямое, честное, патриотическое отношение к СВО вам не мешает жить? Бывает, люди творческие нервничают…
Полина Агуреева: Вы имеете в виду людей другой позиции, либеральной, тех, которые кричат «нет войне», в то время как она идет практически по всему миру? В моем окружении нет таких людей. А с близкими людьми у меня одинаковые мировоззренческие ценности.
Сказывается ли происходящее на мне? Конечно, я же живу не в безвоздушном пространстве, я живой человек, я русский человек, и моя страна переживает очень тяжелые времена. Все боятся апокалипсиса, а мы уже, мне кажется, в нем живем. Прежде всего потому, что душа человека превращается в рудимент. В аппендикс. Только культура, наверное, может вернуть человеку душу, хотя она стала развлекательной и культурой ее уже не всегда назовешь. У этого есть необратимые последствия. Для души человеческой.

Ваши отношения с Юрием Башметом — как они строятся, как рождаются спектакли. Вы с ним соратники?
Полина Агуреева: Сначала мы репетируем под фонограмму. Когда Юрий Абрамович приходит (а это происходит, когда уже написана музыка композитором Валерием Вороновым, распределены реплики, музыкальные и актерские, сделаны сцены), он как-то сразу понимает, какой это жанр, про что спектакль. Удивительно, правда, — за один день он понимает сразу все. Юрий Абрамович — очень глубоко и тонко чувствующий человек. Он сразу делает нужные акценты в музыке, и она становится совершенно другой: она звучит более точно, более остро, где-то трагически, где-то светло… Мне кажется, что он и его директор и соратник Дмитрий Гринченко мне доверяют. Мы понимаем друг друга.
А вы вообще закрытый человек? Много вокруг людей, которые вас понимают?
Полина Агуреева: Людям вообще в принципе трудно понять друг друга. Весь Чехов про то, что люди не могут услышать друг друга. И у меня в жизни мало было таких людей, честно говоря. Даже когда много лет общаешься с человеком, оказывается, что он понимал что-то совершенно не то. Это грустно, но так часто бывает. Когда тебя понимают — это большое счастье. А нет — ну что же, надо просто дальше идти. И искать единомышленников. В жизни постоянно возникает выбор: либо ты смиряешься с обстоятельствами, либо идешь вопреки. Я часто вынуждена идти против обстоятельств. Это трудно, но я уже поняла, что по-другому не будет.

Работа над тремя спектаклями к Зимним фестивалям Башмета, кажется, потребовала как раз создания команды единомышленников — разве не так?
Полина Агуреева: Могу сказать, что и в команде, которая у нас сложилась на Чехове, получилось друг друга услышать. Но все-таки без тех людей, с которыми мы делаем уже третий спектакль, мне было бы гораздо тяжелее. Это Илья Шакунов, Алексей Вертков, Максим Литовченко, Варвара Насонова, Володя Топцов. Мне кажется, мы слышим друг друга, мне с ними хорошо, я им верю, и они мне верят. Я очень ими дорожу. Мы спорим, бывает, репетируем и разговариваем до изнеможения, но пытаемся понять и друг друга, и тему, о которой хотим говорить, и материал. Могу сказать уже наверное, что мы вместе проходим какой-то путь и в профессии, и в жизни. И, надеюсь, если наши пути вдруг начнут расходиться, мы не будем подличать и увиливать, а сумеем это друг другу объяснить. Наверное, потому я на это надеюсь, что в нас есть какая-то одна, общая человеческая основа. А это очень важно, мне кажется.

Не могу не спросить: в кино вы перестали сниматься у Урсуляка — это, думаю, с его стороны непростительно. А другие режиссеры?
Полина Агуреева: У меня нет абонемента на Сергея Владимировича Урсуляка. Он совершенно не обязан меня снимать. Сейчас, по-моему, он занят «Войной и миром», и я очень ему желаю творческого успеха.
Только что вышел на экраны фильм «Малыш» Андрея Симонова, о событиях на Донбассе. У меня там небольшая роль. Скоро должна выйти военная драма «Ангелы Ладоги» Александра Котта. Сценарий мне показался интересным — это 1941 год, ленинградская блокада, Дорога жизни через Ладогу…

Когда услышим в вашем исполнении новые романсы — песни — как вы называете их, «вздохи»?
Полина Агуреева: Я записала диск в нашем театре, скоро он выйдет на Яндекс-диске и на виниловой пластинке. Будет называться «Проплывают облака», у меня есть такая песня на стихи Бродского. На диске 20 песен, есть и новые, и старые.

Увидеть на одной сцене все три спектакля — «Соборян», «О любви», «Живых и мертвых» — такой трилогией, триптихом даже мечтать не стоит?
Полина Агуреева: «Живые и мертвые» очень редко идут, потому что негде играть, нет помещения, с театром Гоголя, где проходила премьера, что-то не получилось, а дальше какие-то дела денежные, административные, в которых я не понимаю. «Соборяне» идут в Театре Гоголя.
Мне хотелось сделать спектакль в нашем театре. Потому что для меня все мои спектакли — это продолжение внутреннего моего диалога с Петром Наумовичем. «О любви» теперь принадлежит «Мастерской Петра Фоменко». И я очень этому рада.

P.S.

Откуда в названии спектакля «О любви» — 5 пудов любви, 22 несчастья и 33 истерики?
Полина Агуреева: Ну, вообще в творчестве Чехова числа встречаются очень часто. Есть письмо, в котором Чехов сообщает Суворину, что написал «Чайку» и там «пять пудов любви». «Двадцать два несчастья» — так в «Вишневом саде» звали невезучего конторщика Епиходова. В нашем спектакле звучит чеховская фраза: «Бежать от этой глупой, мелкой, злой скряги, от моей жены, которая мучила меня тридцать три года».
А вот откуда «тридцать три истерики»? Мучилась, откуда они мне прилетели? Наконец, всплыло: Петр Наумыч как-то говорил о спектакле Мейерхольда по водевилям Чехова «33 обморока» и как он ставил в Театре Комедии спектакль, который хотел назвать «33 истерики»…

Источник: «Российская газета»