ЛУЧший из людей

Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо идет «Сирано де Бержерак» в Мастерской Петра Фоменко. Планета воюет, молится, пьет, хоронит, торгует и снова воюет, справа ревет Кутузовский, слева сверкает Сити… А посреди всего этого Евгений Каменькович — как будто бы он совершенно с другой планеты — ставит честнейший, чистейший спектакль о любви. О той самой, что долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит и никогда не перестает… И которая при этом не библейская утопия. Не ханжество и не юродство, не кокетство и не безумие. Просто — норма, обыденность. Способ существования — что в театральном смысле, что в бытийном.

С какой гордостью Федор Малышев расправляет разноцветное «ГИТИС» на футболке. Сколько носов примеряет с азартом: из бутафорского прислали и длинный, и горбатый, и красный — целую коробку. Как акробатически лихо «прыгает» из состояния в состояние в знаменитом монологе про этот самый нос (а таких состояний, если посчитать, двадцать). В общем, все, что творит на сцене исполнитель Сирано, буквально каждое его действие питается любовью. К Школе, к закулисью, к актерскому ремеслу как таковому, а еще (и особенно) к партнеру и тексту. «Фоменки», в ДНК которых изначально вшита любовь, здесь, в «Сирано де Бержераке», в очередной раз демонстрируют изумительную сцепленность. Причем не только внутреннюю, но и внешнюю тоже. Рука об руку, плечом к плечу, спиной в спину, иногда даже опираясь на партнера и взлетая — так выстроены многие мизансцены. Как там у Станиславского: любить — это хотеть касаться? Да, и что касается текста: его здесь слышат, поддерживают, а главное, понимают с первого слова до последнего. Это ль не любовь?

Текст о Сирано (точь-в-точь как информация об огромном носе) может быть преподнесен с любой интонацией: сатирической, воинственной, сочувствующей, залихватской, трагической, жалостливой, восхищенной… Евгений Каменькович выбирает — романтическую. И французское нутро пьесы Ростана тут же на этот выбор откликается. Fleur française окутывает весь спектакль «фоменок». Здесь на чистом французском просят публику отключить телефоны. Здесь в героях угадываются знакомые типажи: от шеф-повара с волосами в хвост и тонкими усиками откуда-нибудь с Марэ (это Рагно Дмитрия Захарова) до мальчишки из Латинского квартала в кепи и круглых очках — Лебре (Екатерина Новокрещенова). Здесь прибывшая на фронт Роксана (Ольга Бодрова) — копия «Свободы, ведущей народ» Эжена Делакруа. Единственное, что в жакете. Здесь сам воздух напитан свободой, любовью и… музыкой. Ибо какая же французская романтика без музыки?

Впрочем, никакого шансона гости Мастерской не услышат. Звуковая партитура спектакля, сочиненная Рафкатом Бадретдиновым и им же вместе с Евгением Рогозинским воплощаемая, гораздо сложнее, потому что миссия у нее непростая. Для своей версии «Сирано» Евгений Каменькович выбирает поэтический перевод Елены Баевской, самый французский по духу (здесь сохранен александрийский стих) и самый поздний по времени: середины 1980-х. А значит, (как будто бы) и самый «легкоусвояемый». Но даже в него современному человеку, который общается не двенадцатисложным стихом с цезурой после шестого слога, а урывками-войсами, войти откровенно трудно. И тут на помощь приходит музыка. Бадретдинов с Рогозинским с помощью струнных расставляют акценты, на ударных задают ритм — и александрийский стих Ростана-Баевской звучит точнее смыслово, формально четче. Ритмические эксперименты доходят до того, что одни фрагменты текста становятся кричалками (две группы артистов попеременно вскакивают со стульев и хором скандируют реплики), другие — рэпом. Но это только вначале. Чем дальше, тем смелее текст обособляется от музыки (а музыка — от текста: как пронзает черный воздух войны витальная мелодия флейты во втором акте!), обнаруживает собственный темпоритм и, главное, проясняется. Артисты Мастерской делают то, что вообще-то и есть настоящее (и высшее) артистическое мастерство: они транслируют не слова — смыслы.

И в этом удивительный парадокс «Сирано» Каменьковича: сочиненный совершенно поэтически, спектакль получается высказыванием прозаическим, то есть прямым и понятным, простым в самом хорошем смысле слова. Сколько поэзии в темном текучем занавесе, который блуждает внутри сценической коробки! Художник Евгения Шутина придумывает, в общем-то, еще одно действующее лицо: занавес запутывает героев и открывает им правду, кого-то выталкивает, а кого-то укрывает, кого-то трепетно обнимает, встает на чьем-то пути… Сколько поэзии в мизансценах! Чего только стоит ночное объяснение Роксаны с Кристианом (Виталий Довгалюк) и Сирано, когда Роксана восседает на башне из витых ореховых стульев, а кавалеры ютятся у подножья. Но вот она упирается ногами в эту самую башню и вытягивается в горизонталь, Кристиан отталкивается от Сирано и становится горизонталью тоже — и эти две горизонтали, Женщина и Мужчина, встречаясь губами, оказываются продолжением друг друга. Собственными телами прочерчивают в воздухе линию любви. Сколько поэзии в образах, которые не сделаны, а именно — сочинены. Причем все без исключения здесь — лирические герои.

Да что там — в этом поэтическом «Сирано» даже Бродский звучит. Сцену встречи поэтов в ресторанчике Рагно «фоменки» как будто подсмотрели в литературной студии при провинциальной библиотеке. Они являются плечом к плечу — трое (Анатолий Анциферов, Степан Владимиров и Денис Толгов) в очках-лупах, трое в видавших виды мантиях, трое непризнанных и нечесаных гениев. Пытаются соответствовать Иосифу, то есть декламировать «по-бродски»: картаво и в нос. Но высоких рифм не выходит. Выходит только (читать как И. А. !) «Меня преследует миндальными глазами / Вот эта булочка». Сходка в литературной булочной, конечно, одна из самых забавных сцен постановки. Но кроме шуток: посыл этого образного, метафоричного, романтического, построенного на ритмах и рифмах — словом, поэтического — спектакля «прям и прост». Любовь — единственная причина жить. И умирать.

Федор Малышев в своем Сирано делает сверхсложное. Он играет любовь не как чувство — как состояние. Причем состояние «чистое», не скрывающее и не подразумевающее ничего иного. Это человек в том именно варианте, каким сотворил его по образу и подобию Бог. Самый нормальный человек. Хотя точнее — лучший из людей. Талантливый, умный, добрый, щедрый, храбрый, честный, верный, самоотверженный, красивый… Да, чего уж греха таить: Федор Малышев — красавчик, и треугольный ярко-красный нос, откровенно «приделанный», искусственный (таких форм и оттенков не бывает в природе), этой красоты нисколько не отменяет.

Нос в фоменковской версии «Сирано» — не уродующий недостаток, а скорее знак инаковости. Герой Федора Малышева не может, как все, восхищенно смотреть «Клоризу» в театре, потому что видит, насколько бесталанный и пошлый актер Монфлери. Он не может спать спокойно, как все спят, если ночью у Нельских ворот одного безоружного поэта подстерегает вооруженная толпа. Не может (обычно запросто могут) очернить соперника в глазах любимой девушки… И дело вообще не в каких-то там принципах: он не может ор-га-ни-чес-ки. Другой — особенный — вид человека, этот Сирано, конечно, повинуется своей идеальной природе, но и страдает от нее. Лучший из людей среди людей чудовищно бесприютен — Федор Малышев объем роли черпает именно в этом противоречии. Его внутренняя бесприютность явлена физически: ловкий ловкач и герой героический, Сирано-Малышев временами как-то беззащитно съеживается — так, что хочется подойти и обнять. Плечи устало опущены, руки обхватывают колени, и сюда же, на колени, склоняется голова, потому что преклонить ее больше некуда. Кстати, о голове: весь спектакль Федор Малышев ерошит волосы, и его шевелюра вразлет становится метафорой — как раз жизненной «неприбранности», неустроенности. Это вам не гладко зачесанная и густо намазанная голова де Гиша (Вениамин Краснянский), в которую, кажется, даже можно смотреться, как в зеркало.

В романтически-поэтическом спектакле Евгения Каменьковича есть еще один персонаж, красиво «рифмующийся» с Сирано в своей инаковости. И это Лебре. Когда он появляется на сцене, догадка осеняет сразу: играет девушка. Екатерина Новокрещенова никак не проявляет свою женскую природу, наоборот, вроде бы даже старательно прячет. Образ Лебре бережно собран из всех хрестоматийных мальчишеских типажей европейской культуры: из подмастерьев и разносчиков газет, из пажей и секретарей, из школяров и студентов. На ногах огромные башмаки, на голове кепчонка, круглые очки на носу и сумка-планшет через плечо, а в характере — горячечность и упорство. Но Екатерину Новокрещенову не скрыть под этой «маской»: ее огромные, с восторгом распахнутые в мир глаза и лучезарная улыбка в пол-лица, конечно, узнаваемы. А еще женщину в этом Лебре выдает какая-то особенная нежность к Сирано. «Неужели влюблен?» — с опаской спрашивает Лебре друга и, получив утвердительный ответ, едва заметно сникает. Это могло бы стать отдельным, очень любопытным сюжетом спектакля. Но Каменькович — самых честных правил и такой вольности не допускает. Любовная линия восторженной девочки, скрывающейся в обличье Лебре, и Сирано здесь не выстроена, но какими-то всполохами все-таки возникает. И, кажется, эти двое инаковых, прекрасных и живущих исключительно по любви могли бы быть счастливы, но, но, но…

Сирано любит Роксану. Она — принцесса по внешности: блондинка, кудряшки, тонкий стан… Но по характеру — чистый мушкетер. Героическую, порывистую натуру своей Роксаны Ольга Бодрова демонстрирует даже в пластике. Роксана в кринолинах не раз проносится по сцене, исчезает в недрах занавеса и вновь «выныривает», кружит по подмосткам… И каждый раз ее появление — не легкий шелест, а сногсшибательный ураган. В ней столько энергии, сил и желаний, что то и дело ее буквально подбрасывает над землей. Эта Роксана хороша, но именно что — посреди войны, на повозке, с призывно вскинутой вверх рукой и развевающимися волосами. Не рядом с Сирано. Кристиан Виталия Довгалюка, крепкий и физически, и морально, такой, в общем, добротный, ей, пожалуй, очень даже под стать. Интересно, что Евгений Каменькович всех без исключения героев Ростана выводит на «светлую сторону». Даже де Гиш Вениамина Краснянского, который в своей «прилизанности» и выпрямленности на контрасте с Сирано откровенно искусственен, в конце концов получается живым. И жалким. Любовь что-то творит и с ним. 

Спокойно, уверенно, достойно пронеся Любовь через трехчасовой спектакль, Сирано Федора Малышева снимает с носа красный треугольник и готовится встретить смерть. Театральный фонарь «выхватывает» его мужественный стан в белоснежной блузе, красивый профиль и острие шпаги, вскинутое вверх. В последний раз Сирано, как светлый луч, прорезает не сценическую темноту и не темноту зрительного зала. Он прорезает тьму целого мира, наверняка понимая, что «мир останется прежним», но все-таки надеясь, что поэту Сирано де Бержераку, явившемуся этим летом в Мастерской Петра Фоменко, хотя бы немного удалось этот мир «одобрить». И если честно — действительно удалось.

Источник: Петербургский театральный журнал, сайт