«Красный нос Сирано и занавес, играющий людьми: шумная премьера в „Мастерской Фоменко“

В „Мастерской Петра Фоменко“ становится доброй традицией ударные премьеры припасать к концу сезона. И тому последнее доказательство — героическая комедия „Сирано де Бержерак“ в постановке худрука театра Евгения Каменьковича. С премьерного показа — обозреватель „МК“.

…Вплоть до количества слов в строке

Героическая комедия Эдмона Ростана была и остается в отечественном театре одной из самых популярных. По сведениям знатока истории ее постановок Андрея Григорьева, начиная с конца XIX века в разных театрах Российской империи, а затем СССР и постперестроечной России их насчитывалось не менее полутора сотен, и это „только те сведения, которые удалось найти“. Но важнейший момент — перевод, роль которого весьма велика, и постановка в „Мастерской Фоменко“ тому доказательство. Итак, известны четыре перевода сочинения Ростана. Самый первый — Татьяны Щепкиной-Куперник, которая, кстати сказать, была знакома с автором комедии, — сделан в 1898 году, и именно его режиссеры брали чаще всего. Второй принадлежит Владимиру Соловьеву (1938 г.), и у него, так же как в переводе Щепкиной-Куперник, Сирано прежде всего герой, революционер, поэт. Третий перевод в 1964-м сделал Юрий Айхенвальд для „Современника“, где акцент был сделан на интеллигентность главного героя.

Четвертый, который и взял Евгений Каменькович для своего „Сирано“, принадлежит переводчику из Петербурга Елене Баевской; она его сделала в 1984 году, и через тринадцать лет он впервые был опубликован. С этим переводом в свое время вышли два спектакля — в театре Озёрска на Урале и в Малом в Москве. Специалисты его считают максимально приближенным к оригиналу, вплоть до количества слов в строке. Елена Баевская перевела поэтический текст шестистопным ямбом, а у ее предшественников применен ямб разностопный. У Баевской простота и ясность одерживают верх над архаичным пафосом.

ГИТИС и носы из чемоданчика сантехника

В премьерном спектакле много удивительного с самого начала. Например, пустая сцена, что для художника Евгении Шутиной, сделавшей у „фоменок“ не один спектакль, представить невозможно. Она хоть и женщина, но в сценографии своей брутальна и графична: в качестве материала предпочитает металл — балки, стальные тросы, жестко связывающие горизонталь с вертикалью. А здесь — пустое пространство, и только занавес в крупных складках образует замкнутое пространство внутри самой сцены. Этот сценографический элемент ловко работает в спектакле придворным театром, кондитерской Рагно, местом романтического свидания, а также полем битвы под Аррасом.

Появляется актер Федор Малышев, заявленный в заглавной роли, — майка с надписью на груди „ГИТИС“, в руках маленький чемоданчик, какой обычно носят сантехники. Из него, присев на корточки, он спокойненько извлекает один за другим носы и примеряет их: горбатый, длинный, но не буратинистый… А сам при этом взглядом как бы интересуется у публики: „Ну как? Годится?“ „Не то“, — не выдерживаю я, и, судя по смеху и отдельным хлопкам, зрители меня поддерживают. Наконец извлечен последний нос — красный, напоминающий клюв петуха. Зал одобряет, и красный нос остается на лице артиста.

Остроты расточать перед тупым министром?

Так что ж, выходит, Сирано с таким носом — петух или, может быть, клоун? Очевидно, опережая немой вопрос зрителя, Сирано принимает боевую стойку: встает носатым профилем к залу и, согнув руки в локтях, отведенные назад точно крылья, резко ударяет себя по бокам. Так по-хозяйски петух ведет себя на птичьем дворе, заставляя всех его обитателей жить по своим правилам. И в этом шутовство Сирано, особенно при встрече с надутыми и самодовольными господами.

Режиссер Каменькович вместе с актером Малышевым рисуют образ поэта — не возвышенный и не низкий. Не просто человека, владеющего рифмой, что восхищает толпу и верхушку общества, но поэта по рождению. А это тип сложный, состоящий бог знает из чего, и не всегда добродетельного. Поэты задиристы, как петухи, подраться им, напиться, нарваться на скандал, пуститься во все тяжкие — черты, как говорится, живого таланта.

Но самое главное и непременное качество истинного поэта — его внутренняя свобода. Не та, что напоказ, и не игра в нее, как это было с провокационным мемом „художнику можно всё“, которым еще не так давно прикрывались посредственности от искусства. Свобода — это воздух, который не продается и без которого поэт не дышит и не творит. 

…Льнуть к покровителю, и, выгоды ища,
Опутать толстый ствол подобием плюща,
И, хитро пользуясь высоким доброхотством,
Не силой-ловкостью вскарабкаться к высотам?
Спасибо, не хочу! Примкнуть к толпе шутов,
Банкирам посвящать плоды своих трудов
И, затаив мечту о возвышенье быстром,
Остроты расточать перед тупым министром?
Спасибо, не хочу!

И прочие „не хочу“ у этого носатого Сирано.

…А то ли дело — петь,
Смеяться, воспарять, когда душе угодно,
Смотреть всегда в упор, судить всегда свободно,
И, шляпу заломив, шагая прямиком,
Все споры разрешать клинком или стихом!

Представить так мыслящих сегодня мастеров слова, кисти, камеры или, положим, чего-то там креативного сложно.

Любить урода?

Спектакль Евгения Каменьковича в соответствии с переводом прост и ясен, где простота и ясность как откровение. На сцене все естественно как воздух: истина таланта, мужской дружбы и любви.

В дружбе Сирано красив и отважен среди таких же, как и он, отважных мушкетеров. Спектакль брутальный, но брутальные сцены сильны даже не постановкой боев, а силой духа и мужской дружбы; и здесь нельзя не отметить актеров Василия Фирсова, Анатолия Анциферова, Павла Яковлева, Степана Владимирова, Дениса Толгова, выступающих в спектакле и в других ролях. А вот в любви поэт Сирано — стоит появиться красавице Роксане — совсем другой. Куда девались свобода и шутовство? Неловок, зажат, он оглушен данной ему надеждой на взаимность, с одной стороны. А с другой — понимает, что такого „урода“, как он, с его внутренней красотой, почему-то не видимой женской породой, любить невозможно. Все это в игре молодого артиста — в интонации стиха, во взгляде, в скупых движениях, где все тонко, выверенно, но без видимых усилий. 

А Роксана (Ольга Бодрова) не так возвышенна, как нарисованный воображением поэта образ. Вот она буквально врывается на сцену, мечется, одержимая чувством к Кристиану (Виталий Довгалюк), простоватые интонации выдают в ней далеко не небесное создание. Расстановка сил в этом мученическом для поэта любовном треугольнике — Сирано (верхняя точка) и равноудаленные от него Роксана и Кристиан, добрый малый, подкупающий открытостью и прямодушием.

Одна из ключевых сцен — под балконом, когда Сирано, скрытый темнотой, за Кристиана говорит слова любви, — решена так просто, с юмором, что уже не возникает всегдашнего вопроса: как можно не различить голосов возлюбленного и кузена? А сцена неожиданно продолжится эмоциональным балетным дивертисментом счастливых Роксаны и Кристиана. Кстати, его поставил исполнитель роли Кристиана — Довгалюк, имеющий, судя по тому, как он профессионально крутит фуэте, кроме актерского еще и балетное образование. 

Отличные работы у Екатерины Новокрещеновой, выступившей в роли друга и спутника поэта (Лебре), Дмитрия Захарова (Рагно). Неожиданна трактовка образа графа де Гиша (Вениамин Краснянский) — он достойный противник Сирано, а не надутый и хитрый вельможа.

Занавес играет людьми

Герои Ростана играют занавесом, прячась, сражаясь, пропадая в нем и появляясь вновь. Но хитрость в том, что занавес и сам играет людьми — как судьба, от которой не уйти. За счет движения, изменения конфигурации складок он предстает в виде колонн. Преображению пространства способствует и свет (Степан Синицын), лучи которого скрещиваются над этой историей как клинки противников или покаянно клонятся друг к другу. А во втором акте являют волшебную картину метафорического свойства: множество лучей пробивается в зал сквозь дыры жесткого черного занавеса, перекрывшего сцену в начале второго акта, — он точно расстрелянный в упор.

То след войны, который побеждает свет, оставленный поэтом Сирано де Бержераком. Как луч надежды, которой, несмотря на весь ужас и цинизм творимого людьми во все времена, не может не быть, пока есть идеал в лице Сирано. Именно такого, что вышел на подмостки в середине июня 2026 года в „Мастерской Петра Фоменко“.

Петр Наумович, можно сказать, и сам был своего рода Сирано театра — с неудобным характером, не гибкий, как лоза, освободивший себя от многих ненужных истинному таланту повинностей. И в этом смысле спектакль Каменьковича можно считать если не манифестом, то гимном подлинности, настоящему — таланту, дружбе, любви. Таким непафосным и таким ясным.

Источник: „Московский комсомолец“