Красный нос для Сирано

Евгений Каменькович поставил «Сирано де Бержерака» с Федором Малышевым в главной роли. Weekend сходил на спектакль и увидел, что все это театр.

В последнее время длинноносый Сирано на нашей сцене может состязаться в популярности с Дон Кихотом, Идиотом и даже Гамлетом. В МХТ имени Чехова идет спектакль Егора Перегудова с Юрием Чурсиным, в театре «Около» — Александры Толстошевой с Максимом Севриновским, а в «Сатириконе» — Константина Райкина сразу с двумя молодыми исполнителями в главной роли, что выламывается из общей «бенефисной» традиции постановок пьесы, начиная с парижской премьеры в 1897 году, где в образе Сирано блистал руководитель театра Порт-Сен-Мартен Коклен-старший.

Интерес театров к сюжету вполне понятен: красивая, драматичная любовная история и романтический герой-одиночка, бросающий вызов миру и судьбе, сочинитель и бретер, музыкант и фантазер, человек обостренного честолюбия и вместе с тем альтруизма. Каждый постановщик, естественно, делает акцент на своей, ему лично дорогой теме: одним важна линия неразделенной любви, другим — проблема психологических комплексов, не дающих человеку быть счастливым, для кого-то Сирано — оппозиционер, борец со лживым, продажным обществом, а для кого-то прежде всего поэт. У Евгения Каменьковича на первый план неожиданно выходит линия театра. Хотя почему неожиданно?

Тема игры, масок, притворства заложена в самой пьесе Ростана. И начинается она как раз сценой в театре, откуда Сирано с позором изгоняет напыщенного артиста Монфлери — фальшь в искусстве для него так же невыносима, как в жизни. Этот Сирано вполне мог бы крикнуть бездарному лицедею: «Не верю!», как Станиславский, ведь он — явно выходец не из французской декламационной школы, а из русской психологической. Федор Малышев появляется на сцене в футболке с надписью «ГИТИС» и начинает подбирать реквизит — примеряет один за другим разнообразные носы и останавливается на вызывающе красном, почти клоунском, намеренно условном. Нос — акция, нос — усмешка, нос — пощечина общественному вкусу. Сирано не стесняется своего уродства, а скорее гордится им, превращает в знак отличия. И от любви Роксаны отказывается не из-за чувства собственной неполноценности, а, наоборот, от широты натуры, от способности жертвовать, не брать, а отдавать часть своей души и таланта другим. 

И тут продолжается театр — создание образа идеального любовника из ума и красноречия Сирано и миловидной внешности недалекого Кристиана (Виталий Довгалюк). Ольга Бодрова играет Роксану такой же наивной простушкой, как и ее жених, почти девчонкой, резкой и угловатой. В очень красивой и выразительной сцене на балконе они с Кристианом застывают в поцелуе в почти акробатической позе, балансируя на груде стульев,— точное воплощение подростковой порывистости и вместе с тем неловкости. Читая вдохновенные письма Сирано, Роксана постепенно взрослеет — учится ценить не форму, а содержание, не симпатичную мордашку, а глубину и силу чувств. Но гибель Кристиана не дает героям соединиться — маскарад закончился «полной гибелью всерьез».

Тема театра презентуется и в сценографии Евгении Шутиной — огромный, движущийся по спирали занавес занимает почти все пространство и словно затягивает персонажей в свою воронку. Они путаются в его складках, пытаются выбраться наружу, но театр цепко держит их в своих удушающих объятиях. И в последней, смертельной дуэли Сирано бьется с театральными софитами, гася их друг за другом — и угасая сам. Отчасти это напоминает финальную битву с ветряными мельницами из «Дон Кихота» Николая Рощина в МХТ имени Чехова — тоже истории о священном чудовище театра.

Спектакль Евгения Каменьковича не старается поразить публику новым прочтением, он по-хорошему старомоден — шпаги, камзолы, широкополые гасконские шляпы… Даже перевод взят Елены Баевской — наиболее точный и близкий к Ростану, передающий его александрийский стих. Но при этом актеры нам как бы постоянно подмигивают и напоминают, что это все игра, театр. Вообще, спектакли о театре — тренд последнего времени: помимо уже упомянутого «Дон Кихота», можно вспомнить «Кабалу святош» Юрия Муравицкого в том же МХТ имени Чехова, «Лира» Яны Туминой в «Шаломе», «Иллюзию» Марины Брусникиной в РАМТе и так далее. Во времена, когда внешний мир опасен и непредсказуем, театр становится своеобразным спасительным ковчегом, где мягкий плюшевый занавес заменяет булгаковские «кремовые шторы» из «Белой гвардии». Но когда во втором действии «Сирано де Бержерака», в сцене военной осады Арраса, этот занавес оказывается изрешечен следами от пуль, становится очевидно, что этот ковчег не так уж надежен и непотопляем.

Источник: «Weekend»