«Вхожув поэзию как в реку»

Когда осенью 2023 г. Фёдор Малышев представил премьеру спектакля «Маяковский. Послушайте», казалось, что это разовый выход режиссёра на поле поэзии, к тому же приуроченный к юбилейной дате — «130-летию Маяковского». Названием спектакля режиссёр отсылал к важной для истории театра постановке «Послушайте!» Ю. П. Любимова. В легендарном спектакле Театра на Таганке Маяковских было пять и каждый воплощал одну из ипостасей поэта: лирик, фантаст, сатирик, утопист-мечтатель, трибун. На малую сцену «Мастерской Петра Фоменко» выходили три исполнителя.

Сам Фёдор Малышев весь спектакль сидел за пианино спиной к зрителям. Анатолий Анциферов и Павел Яковлев поочередно становились то Маяковским, то его собеседниками: Давидом Бурлюком, Лилей Брик и даже вождем мирового пролетариата. Биография поэта была вплетена в большой контекст трагической эпохи. Спектакль-стихотворение строился на ритме, рифмах, интонации. Хрестоматийные строки «дым табачный воздух выел, комната — глава в крученыховском аде» сменялись малоизвестными или вовсе забытыми, перемежались строчками из писем и дневников. Стихи рождались из сора быта, прорывали предложенные временем обстоятельства и летели в вечность: «дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг…»

Камерная постановка на Малой сцене оказалась началом долгого пути, эскизом и наброском будущих тем и постановочных решений. После Маяковского Фёдор Малышев обратился к «Пугачёву» Сергея Есенина, потом к «Тёркину» Александра Твардовского. На большой сцене «Мастерской» возникли многофигурные поэтические полотна. И даже тугодумы догадались, что многократно похороненный критиками поэтический театр обрел новое дыхание. Сошедшиеся в афише названия — главные поэмы двух больших русских поэтов — вступили в неожиданный и острый диалог. Сергей Есенин в «Пугачёве» осмыслял свой опыт войны гражданской. Его герой — бунтовщик и вождь, мечтатель и авантюрист. Твардовский писал своего «Тёркина» во время Великой Отечественной, выбрав в главные герои не Генералиссимуса, даже не младшего офицера, но солдата, который «в каждой роте есть и в каждом взводе», рядового пехотинца, несущего на себе ежедневно и ежечасно всю тяжесть боев. Пугачёв и Тёркин — герои-антагонисты, через образы которых два великих поэта осмысляли переломные моменты российской истории ХХ в.

«Нам нужен тот, кто б первый бросил камень»
Советская критика встретила «Пугачёва» неприятием. Драматическую поэму Есенина обвиняли во всём и сразу: в идеологической непроработанности, вялости стиха, отсутствии больших образов. Пожалуй, самым горьким был упрек Всеволода Мейерхольда, которому Есенин предложил «Пугачёва» для постановки, но режиссёр счёл поэму сценически слабой. Есенин её защищал, как мог. На своих выступлениях часто читал из нее куски, особенно любил монолог Хлопуши («Разве плохо написано?»). Но при жизни так и не дождался постановки «Пугачёва», которого позднее исследователи его творчества назовут одним из самых важных произведений поэта. Инициатором обращения театра к «Пугачёву» стал в конце шестидесятых годов друг Есенина, драматург и сценарист Николай Эрдман. Он же написал серию интермедий для Театра на Таганке. Спектакль Юрия Любимова с Хлопушей — Владимиром Высоцким и Емельяном Пугачевым — Николаем Губенко стал одной из вершин поэтического театра.

Своей постановке «Пугачёва» Фёдор Малышев предпослал эпиграфом слова Николая Бердяева: «Русские — бегуны и разбойники. И русские — странники, ищущие Божьей правды» (1). Пугачев Есенина именно таков — бегун, разбойник, вечный странник, ищущий Божьей правды. Спектакль начинается с пролога — Калика перехожий (Владимир Топцов) с бандурой рассказывает легенду об орле, который живет тридцать три года и питается свежей кровью, и вóроне, который живет триста лет и питается падалью. Зачин определяет притчевый характер истории пугачёвского бунта, которую рассказывают (поют) детям деды. Как все помнят, в «Капитанской дочке» притчу эту узнает от Пугачёва Петруша Гринёв. Фёдор Малышев вплёл в ткань постановки фрагмент пушкинской прозы и стихи С. А. Есенина, А. С. Пушкина, Егора Летова, Александра Башлачева, Владимира Высоцкого, Александра Твардовского, Хаски (Дмитрий Кузнецов)… Актёры «Мастерской» читают стихи так, как умеют только на этой сцене. В акустическом пространстве спектакля дышит образ степной России, того, как сказано у Блока, «великого, необозримого, тоскливого и обетованного простора, который мы привыкли объединять под именем Руси» (2).

Есенинский Пугачёв, бесконечно далёкий от своего исторического прототипа, лидер по роковой силе своего таланта, и — по бесконечности идеала, по масштабу своей душевной муки — русского бунтовщика, вобравшего все лучшие и худшие черты национального характера. Рыжебородый бродяга Пугачев — Владимир Свирский появляется на сцене, двигаясь крадучись, присматриваясь с воровской зоркостью ко всем встречным. Поговорка «вот мужик: встретишься и не разойдёшься» — про него. Может приворожить так, что войдешь за ним в огонь и воду. А может и пришибить на месте. С яицкими мятежниками, напоминающими артель мастеров военного дела или современные ЧВК (Василий Фирсов, Дмитрий Захаров, Дмитрий Рудков, Павел Яковлев, Вениамин Краснянский), он находит общий язык легко и сразу.

Мы можем увидеть и как начинается русский бунт, и как он набирает силу. Фантом убитого императора Петра Фёдоровича (Томас Моцкус) в красном камзоле с колокольчиком в руках придаёт всему сумасшедшинку, любому бунту необходимую. Восстание яицких казаков обрушивается со сцены на зрительный зал с силой и яростью очистительной грозы. Хороводом подвижных ширм, сбитых из деревянных планок, сценограф Евгения Шутина и художник по свету Степан Синицын сумели показать и стены окруженных городов, и частоколы деревень. Хореограф Виталий Довгалюк ввел в ткань спектакля завораживающие пластические этюды ритуального боя и прощального оплакивания. Звучат былины, народные песни, частушки (музыкальное оформление и сопровождение — Рафкат Бадретдинов). Дрожит и гудит разбуженная степь. Яростный мужской мир казачьей вольницы плещется на сцене, затапливая волнами энергии зал. И зрители сидят завороженно, боясь шевельнуться в очарованном магическом поле исторической памяти.

Только белый голос девушек-плакальщиц переключает экстатический захлёб бунтовщиков в регистр горя, потерь, поражения. Мы видели, как начинается русский бунт, видим и то, как он заканчивается. Победы учат великодушию и отваге. Поражения — предательству и трусости. Боевые товарищи сдают вожака так же искренне и истово как за ним шли. В финале Пугачева окружают прутья уходящей в небеса клетки. Белый, с небес струящийся свет накрывает его своей пеленой…

«А казалось… казалось ещё вчера… / Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…»

«Ничего, перетерпим, перетрем»
Если «Пугачёв» Есенина — редкий гость на сцене, то к «Тёркину» Александра Твардовского театры обращаются часто, обычно к очередной дате. Однако удачных спектаклей не так много. На памяти — «Василий Теркин» в Архангельском театре драмы. Его поставил Алексей Ермилышев, режиссер на одно поколение старше Малышева (у одного в Великую Отечественную воевали деды, у другого — прадеды). Архангельский спектакль начинался с эпизода, в котором молодые люди, забравшись на чердак, начинают читать «Василия Тёркина» сначала в шутку, проверяя звучание стиха, а потом примеряя на себя мир героя Твардовского.

Зачином «Тёркина» в «Мастерской Петра Фоменко» становится появление трех девушек в белых платьях (Наталья Мартынова, Александра Кесельман, София Лукиных), которые садятся на подвешенный над сценой белёный брус и окликают: «Тёркин! Тёркин! Тёркин!» Кому-то они напомнили чеховских трёх сестер, мне — вещих сестёр-ведьм из «Макбета» Эймунтаса Някрошюса. Военный мир Твардовского в спектакле увиден глазами тех женщин, про которых пел Булат Окуджава: «Три сестры, три жены, три судьи милосердных». Именно на их нежный зов-заклинание откроется люк, и из деревянной конструкции появятся мужские фигуры в военной форме. Анатолий Анциферов, Степан Владимиров, Дмитрий Захаров, Вениамин Краснянский, Максим Литовченко, Виталий Довгалюк, Дмитрий Рудков, Владислав Ташбулатов, Владимир Топцов, Павел Яковлев, Сергей Якубенко. «Тёркин — это я»: Тёркин — каждый из них, и все имеют свой крупный план. Таково убеждение Твардовского: Тёркин — «в каждой роте есть и в каждом взводе». Каждый исполнитель добавляет характеру что-то свое: кто — тихую отвагу, кто — память о деревенском доме со ставнями, кто — любовную лирику, кто — залихватскую энергию, кто — внутреннюю силу, которая может поспорить даже со смертью.

Взяв все главы поэмы Твардовского, режиссёр их перемешал и перемонтировал (из какой-то заимствовал одно четверостишие, другую дал целиком). Начинается спектакль с «Переправы». В предпремьерном интервью Марине Райкиной Фёдор Малышев скажет: «“Переправа” самый известный кусок поэмы, и хотелось начать именно с него, чтобы те, кому это ещё знакомо, вспомнили об этом. […] И к тому же “Переправа” мне показалась наиболее интересной постановочно, мы ею долго занимались» (3).

В «Тёркине» задействована та же команда, что в «Пугачёве»: сценограф Евгения Шутина, хореограф Виталий Довгалюк, художник по свету Степан Синицын, композитор Рифкат Бадретдинов, создающие живое визуальное и звуковое пространство большой войны. Рифкат Батретдинов отказался от воинских маршей и гимнов, насытил спектакль частушками, народными распевами, вальсовыми мотивами.

Если в «Пугачёве» конструкции военных укреплений высятся вертикалями, в «Тёркине» они точно прижаты к земле. На сцене живёт и по ней движется наклонный помост, части которого могут разъехаться на «берег левый, берег правый» и создать чёткую картину плывущего между ними понтона. Ощущение безбрежного и страшного водного простора создается светом и дымом. Точно по строкам поэта:

И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди тёплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно…

Бойцы передают друг другу тело пытавшегося переплыть ледяную реку товарища.
«Бой идёт святой и правый». Голосам актёров вторят виолончель, скрипка, труба, аккордеон, кларнет, флейта, ударные. Музыка и слово живут в этом спектакле на равных. Помост может стать деревенским погребом, где отсиживаются Дед и Баба (Томас Моцкус и Наталия Курдюбова), ожидая прихода своих. Одинокому солдатику уставшая деревенская Баба отдает последний неприкосновенный запас. И молится об одном:
«Пощади его, снаряд, / В конопле родимой!»

Помост может оказаться маленькой площадью в европейском городе, на которой освобожденные из лагерей и тюрем узники благодарят своих спасителей по-русски: «Спасибо». Помост может быть и снежной равниной, где раненый, замерзающий Теркин встречается со своей Смертью. Здесь это вовсе не старуха с косой в руке, а — точно по предвиденью Иосифа Бродского:

Это абсурд, враньё:
череп, скелет, коса.
Смерть придёт — у неё
Будут твои глаза.

Девушка в белом (Софья Лукиных) — одна из трёх сестёр-ведьм — придёт соблазнять Теркина, убаюкивая колыбельной, дразня и маня своей доступностью, наконец, набросив шаль на его шею как петлю.

Война-беда, которую необходимо избыть. Страх, которому нельзя поддаться. Отчаяние, из которого труднее выплыть, чем из ледяной воды. Василий Теркин спасается сам и спасает всех вокруг юмором и любовью, верой и памятью о родном доме в смоленской деревне. В финале со словами от автора, которыми Александр Твардовский закончил свою поэму, на сцену выходит Карэн Бадалов:

В дождь, укрывшись плащ-палаткой,
Иль зубами сняв перчатку
На ветру, в лютой мороз,
Заносил в свою тетрадку
Строки, жившие вразброс.

Я мечтал о сущем чуде:
Чтоб от выдумки моей
На войне живущим людям
Было, может быть, теплей.

Когда-то Вс. Э. Мейерхольд объяснял С. А. Есенину, что «Пугачёв» не сценичен: всё держится на словах, нет действия. Поэтический театр Фёдора Малышева наглядно показывает действенную силу слова. Поэзия усмиряет жизненный хаос, вносит гармонию и ритм в обезумевшую повседневность, просветляет мрак.

1 Бердяев Н. А. Русская идея. URL: https://kartaslov.ru/русская-классика/Бердяев_Н_А/Русская идея/2/ (дата обращения: 06.06.2026).
2 Блок А. А. О реалистах. URL: https://blok.lit-info.ru/blok/kritika/orealistah.htm (дата обращения: 06.06.2026)
3 Райкина М. Одиннадцать Тёркиных на одной сцене // Московский комсомолец. 19.05.2025 

Источник: Вопросы театра