RuEn

«Владимир┘» превосходной степени

Приходя в театр в качестве зрителя, сидя в темном зале и смотря на освещенную сцену, я признаюсь, ох как нечасто могу мысленно обратиться к своему коллеге-постановщику с таким, почти киплинговским восклицанием: «Мы с вами, господин режиссер, одной крови┘ Одной группы крови». Именно это чувство владело мной во время увиденного недавно спектакля «Владимир III степени», созданного Сергеем Женовачом со студентами ГИТИСа (курс Петра Фоменко) по неоконченной комедии и драматическим отрывкам Николая Васильевича Гоголя.

Что подкупает в этой работе прежде всего? Да, наверное, удивительное соответствие не только букве, но и духу великолепной авторской полифонии. Разворачивающееся на ученических подмостках действие одновременно и уморительно забавно, смешно до колик, до слез; и нежно, лирично, прекрасно-печально. Именно на стыке этих эмоций и рождается, на мой взгляд, подлинное познание великого русского писателя. Та нежность, с которой молодые актеры выпевали «Степь да степь кругом┘», тронула меня, пожалуй, даже больше, чем очевидность таланта режиссера, чем энтузиазм и единодушие исполнителей. (Сразу же невольно вспомнилась одна из собственных попыток постижения Гоголя — поставленный некогда в Англии «Ревизор», начинавшийся у меня с прекрасного мужского голоса поющего а капелла «Среди долины ровныя┘» Это к вопросу об «общности крови»┘)
Спектакль С. Женовача ценен столь редко встречающимся особенно теперь поразительным пиететом перед написанным словом гения. Свойство по нынешним временам (когда режиссеры, как представители профессии инакомыслия, стараются сплошь и рядом вытворить что-либо совершенно непредусмотренное первоисточником) поистине бесценное. Невооруженным глазом видно, что режиссер любит тот драматургический материал, который избран для работы. И это ни в коем случае не означает слепого, ханжеского благоговения — Женовач формует текст так, как того требуют законы выстраиваемого им действия, однако делает это с той необходимой долей любви к предмету своего исследования, какую убедительно сымитировать не удавалось никому и никогда. А результатом становится гармоничная цельность, стройность постановки — притом, что в основе ее лежат часто никак изначально не связанные между собой сцены и наброски, к сожалению, несостоявшейся пьесы. Внятность, осмысленность режиссерской идеи порождают красоту, отчетливость форм, и отсюда возникает грациозная, если так можно сказать, «рондообразность» первого акта с двумя апартаментами по краям сцены, с сидящими в них двумя «зеркальными» идиотами и праздношатающийся между ними, не желающий палец о палец ударить народ┘ Ну не весь народ, конечно, скажем, весьма существенная часть народа российского — тот гарнизон лакеев, о котором лучше всего сказано много лет назад: И пришел Хам, и наплодил детей, и имя им было легион┘
А убедительно закономерное построение второй части с ее странной, почти сюрреальной атмосферой «петербургского сновидения»; с изящным, простым и печальным решением финала — фантасмагорическим танцем холуев, у которых ни вкуса, ни умения-то нет, но уж если заплачен рубль (хотя, надо сказать, тот рубль — не чета нашему «деревянному» — будет значительно повесомее доллара), то я сумею получить на него полное удовольствие. И людей посмотрю, и себя покажу. Эксгибиционизм хама — так я бы назвал эту вакханалию заключительного лакейского бала.
Хочу сказать самые добрые слова и об исполнителях — студентах IV гитисовского курса. Прежде всего о Юрии Степанове — замечательном Собачкине, о запомнившемся в роли Дворецкого Андрее Приходько, об энергичной, легкой на подъем и блеснувшей незаурядным даром перевоплощения Мадлен Джабраиловой. А что до некоторого недостатка опытности и мастерства, то он, несомненно, искупался для меня огромной верой в истинность тех задач, которые были поставлены режиссером. Я стал думать: пошло бы на пользу спектаклю участие в нем «настоящих» актеров? Смогли бы они столь честно и столь непреложно, зная каждый своя место — и малое, я большое, и среднее, выполнять все то, что предлагал им постановщик. Не знаю. Не уверен. Вижу только, что спектакль в данном своем виде служит несомненному повышению умения и вместе с тем с максимальной отдачей «работает» на реализацию эстетической программы своего создателя.
Сознаю, что румяные критики мои, а также скептики всех мастей могут подозрительно вопросить: «Что это он расчирикался сверх всякой меры? Что же это, в спектакле нет никаких изъянов?!» Да вы знаете, не смотрел за изъянами, Смотрел заинтересованно, зачарованно, благодарно. Местами смеялся — смеялся от души, восхищаясь живыми и сгущенными человеческими коллизиями.
И еще об одном обстоятельстве мне хотелось бы в заключение упомянуть. Дело в том, что я был на спектакле в Учебном театре ГИТИСа, где примерно процентов восемьдесят зрительного зала составляли школьники восьмых-девятых классов. Мы часто всуе ругаем молодых людей нынешнего школьного возраста за отсутствие интереса, за отсутствие пытливости, влюбленности в театр. Нет, оказывается, все на месте. Когда предлагается им настоящее театральное зрелище — они и ведут себя сообразно. Совсем не как в академических театрах. На «Владимире III степени» они вовсе не пытались обсуждать свои проблемы и не роняли на пол номерки. Они смотрели этот увлекательный, смешной, немного грустный и очень профессиональный спектакль. Они были хорошими, добрыми, серьезными зрителями. И хлопали после окончания — долго, от души.