Форум
#владиславфролов
Вы не имеете права писать в форум не зарегистрировавшись.
Если вы зарегистрированы на любом другом форуме проекта Theatre.Ru,
вы можете использовать эти же имя и пароль.
Забытый пароль можно восстановить.
4 дня в 25 кадре: артхаусная поэтическая мистерия
Постановки Евгения Каменьковича, художественного руководителя Мастерской Петра Фоменко, всегда выходят за грань ожидаемого. Вот и этот спектакль по пьесе Ольги Мухиной для одних стал уникальным и знаковым открытием в линейке репертуара театра, а для других полным разочарованием.
Нынешнее тревожное время сопоставимо, пожалуй, с переломом XIX-XX веков, которое тогда вызвало к жизни мейерхольдовские эксперименты. Давление эпохи диктует особый поиск новой театральной стилистики, наполненной многомерностью, символикой, скрытыми смыслами, гротескными ритмами. Наверное, поэтому появление такой постановки по итогам первой четверти XXI века совершенно ожидаемо. Это срез современного мира: раздробленного, хаотичного, трудно воспринимаемого и опасного.
Вторая параллель с началом ХХ века – в зарождении кино как режиссерского авторского искусства (см. фильмы С.Эйзенштейна). Того, что искушенный зритель называет артхаусом и элитарной эстетикой «не для всех», критик – шедевром или, на худой конец, «ярким и пронзительным экспериментом», а обыватель или недоумевающий приверженец классики – потерей времени и денег. Хотя в настоящем всё это прекрасно описывает термин «постпостмодернизм» или «метамодернизм» как попытку преодолеть кризис расщепления и иронии постмодерна через цифровую гиперреальность и новый романтизм.
О-о-о, в театре прекрасно понимают, что артхаусный вызов зрителю будет выглядеть странно и спорно, но в то же самое время масса намёков, аллюзий, отсылок к афоризмам и мемам разных поколений заставляет зрителя работать, создавая в голове свой собственный спектакль и, словно листья с капусты или луковые оболочки, снимать содержательные пласты этой артхаусной мистерии. Что это было? Зачем я это смотрю? Магомед Магомедович (Игорь Войнаровский), озвучивая поэтический фрагмент из тетради Бори, прямо задаёт вопрос залу: маргинальность или искусство? Зрителю даже подготовлен визуальный мини-словарик с комментариями к незнакомым терминам.
Первый слой легко узнаваем и считывается. В сумасшедшем доме (он, кстати, реально существует в Замоскворечье на Борисовских прудах), где нет пределов и запретов, «выздоравливающие» могут озвучить свои самые экстремальные мысли. Эта открытость и обнаженность сознания, допустимость любого абсурда – от розового пони и фиолетовой собачки до мексиканской вечеринки и закончившихся трагедией алко- и гастродегустаций – принимают сюрреалистические черты параллельной вселенной. Любой домысел – твой и имеет право на существование. Хочешь – рассуждай о звездах, хочешь – о смерти или любви. Бытовые анекдоты по факту вполне себе реальный трэш нашего сумасшедшего мира, когда супруг в суде при разводе требует от жены вернуть силиконовые имплантаты и оплаченные им виниры…
Второй слой тоже прозрачен и ясен. Сеанс психотерапии для каждого зрителя. Привычные штампы из консультационных кабинетов: ах, он женат, но они чужие люди и не делят постель, со мной все будет совершенно иначе. Мужчина – «нарцисс», женщина – «бабочка». Адюльтер. Деньги. Секс. Одним удается преодолеть кризис через веру, другим с помощью творчества… Намёк на суицидальные мысли. Намёк на взаимоотношения «отцов и детей», поколение зумеров и альфа, гаджетозависимость, замену врачей искусственным интеллектом (ИИ, Иван Иванович – Иван Верховых).
О третьем слое пишут профессиональные критики, чья «насмотренность» дает им возможность говорить об иронических отсылках к театральному миру сегодняшней Москвы: постановках К.Богомолова в Театре на Бронной, иных аллюзиях на работы коллег по цеху, которые те, безусловно, оценят. К примеру, на иммерсивный променад с ужином в финале «Зеркало Карлоса Санчеса». В этом ключе Е.Каменькович не чужд и самопародии: «святая женщина» Ирина (Александра Кесельман) незримой ниточкой оказывается связна с попадьёй Натальей Николаевной из «Чающих движения воды», а Таня (Серафима Огарёва) и Сергей (Амбарцум Кабанян) словно продолжают семейный, хотя и более трагикомичный, диалог персонажей «Подарка» в инсценировке Ю.Титова по Ги де Мопассану на малой сцене, что подчеркивается и видеорядом.
Четвертый, реминисцентный и цитатный слой, ориентирован на его восприятие разными поколениями. Набор от классики до сленга. Возрастные взрослые похихикают над «стою я перед вами, простая русская баба…», мысленно продолжая: «мужем битая, врагами стрелянная – живучая», отметят «трёх девиц под окном» (Ада – Роза Шмуклер, Рая – Екатерина Новокрещенова, Ирина), «плывущих» по сцене в лучших традициях ансамбля «Березка». Усмехнутся отсылкам к Феллини и Тарковским (Андрею и Арсению). Те, кто помоложе, восхитятся рэп-вокалом Бориса Бабочкина (Борис Яновский) – и, возможно, выстроят цепочку от фильма «Чапаев» до пелевинского романа «Чапаев и пустота». Вот «жизнь – это борщ» Тани Лисицкой (однажды проснешься и вдруг поймешь / твоя жизнь – это борщ. / какие-то овощи, / какие-то специи,/ мясо на косточке,/ соль и вода). Вот человек-паук из марвеловского цикла, он же Водитель самосвала, он же «крокодил» (Иван Герасимов). Крокодил, преследующий уходящих в закат (или восход) влюбленных, – это «Питер Пэн и Венди» Дж. Барри. Мигающие на крокодиле/пауке рожки-лампочки – «Кин-дза-дза» Г.Данелии. А сам человек-крокодил словно сошел с полотен И.Босха.
Впрочем, поиск «пасхалок» занятие неблагодарное и у каждого они свои…
Да, как в любом артхаусном кино, сюжетная линия здесь вторична, хотя (а)логично, но предугадываемо завершена. На первый план выходит пятый слой – мотивов и символов, на раскрытие которых направлены буквально все художественные возможности, которые предоставляет театр (и кино). По жанру это действительно мистерия, отсюда череда «живых» картин, разбавляемых бытовыми эпизодами, сакральный смысл которых (вне всякого хаоса, абсурда и эклектичности) в обращении к Богу и духовное просветление, к чему и приходят по итогу Борис и Ирина. Тут и образ сада (райского), и рыбалки на озере, и канон Пресвятой Богородице, и искренняя, умносердечная молитва с Библией в руках. Звучит тема всепобеждающей любви, как это и положено в романтической открытости метамодернизма. Но тут же, как перевёртыш, – мизерная роль человека-рыбы, смотрящего со дна ограниченного стоп-линией аквариума-психбольницы на огромные, готовые его подцепить крючки… Трагифарс? Возможно.
И вот эта беспомощность человека перед (ир)реальностью современного тревожного мира, когда живое существо оказывается бессильно ему противостоять и готово спрятаться за стенами «Дома скорби», трансформируется в постепенно проявляющийся мотив войны, но без возвышающего патриотизма, а скорее, как в «Красном смехе» Л.Андреева, с ощущением её безнадежного и бессмысленного ужаса. Сначала образ-маркер белой маскировочной сети, потом звук сигнальной сирены и ослепляющее мерцание, финальный удар-взрыв неважно чего наконец. Элегантный дым вейпа «нарцисса» Подлецова (Амбарцум Кабанян) по ходу пьесы превращается в газовую атаку/тушение пожара, растворяющихся в поминальном чтении имен мартиролога продавщицей мороженого, (Фортуна – Елизавета Бойко).
Артхаусное кино немонолитно, нелинейно, нетривиально. Вседозволенность возможностей современного кинематографа в театре, с одной стороны, технически ограничена. С другой, напротив. Театральная полифония максимально приближена к зрителю как (со)участнику и (со)творцу постановки. Это, помимо режиссера и актеров, координация усилий всех: мастера сценографии (Евгения Шутина), придумавшего особый, радикальный язык пространства. Художника по свету (Владислав Фролов). Художника по костюмам (Мария Боровская) с её «тематическими» фартучками, изысканными брошами и шляпками, леопардовым и травяным принтом и комбезами «цвета хаки». При том, несмотря на замудрённый эстетизм спектакля, традиционный «фоменковский» стиль постановки узнаваем: гармоничная «ансамблевая» линия каждого из актеров, хореографические вставки, великолепные музыкальные и вокальные номера, выверенность жестов и линий движения каждого по сцене, многоаспектность реквизита, компиляция цвета, света, звука и запахов.
В итоге здесь проявилось стремление не угодить ожиданиям публики, но заставить задуматься как над «вечными» вопросами, так и вызовами времени. Да, в формате агрессивного изменения привычной драматической «формы», но разве это не главное для художника – слом традиционных рамок в поиске, который диктует сама жизнь? Артхаус тем и цепляет, привлекает, волнует зрителя уже более века, что ведет ассоциативный диалог с реципиентом, заставляя не быть пассивным, а встраивать гипертекст пьесы в свой 25 кадр – персональный культурный «конструкт», возвращаться к нему и пересматривать снова и снова, находя новые смыслы.
Если вы готовы, добро пожаловать в «Зябликово»!
#4дняв25кадре #евгенийкаменькович #олямухина #игорьвойнаровский #иванверховых #александракесельман #чающиедвиженияводы #серафимаогарёва #амбарцумкабанян #подарок #юрийтитов #розашмуклер #екатеринановокрещенова #борисяновский #ивангерасимов #елизаветабойко #евгенияшутина #владиславфролов #марияборовская
«Чайка» в постановке Кирилла Пирогова
Каждый раз признаюсь себе, что не люблю Чехова. Ни как писателя, ни тем более как драматурга. Читать или смотреть Чехова для удовольствия – никогда. Это тяжелая вымучивающая работа. Для мысли, для души. Обреченная во многом. Потому что нет здесь просветления (ну, или лично я его не чувствую). Вот «Чайка», к примеру, – комедия. Реально так, хоть и заканчивается трагической гибелью Треплева. Банальность, бестолковость и пошлость обыденной жизни, где в финале отсутствует катарсис. И не надо говорить, что это начало пути Нины Заречной к большому творческому расцвету. Нет. Здесь всё «пусто, холодно и страшно».
Пересматривать или перечитывать Чехова – это все равно что сдирать едва подживший, раздражающий струп. Чтобы вновь саднило. И нет ответа, почему необходимо делать это снова и снова.
Кирилл Пирогов, выступая в роли режиссера, ничего не испортил в классическом течении чеховской пьесы, представив ее на сцене театра «Мастерская Петра Фоменко» в совершенно традиционном формате. Нового языка и новых форм у Антона Павловича оказалось вполне достаточно и для современной интерпретации.
Песни на немецком в исполнении Хильдегард Фриды Кнеф и Лиз Ассиа, звучащие в постановке, словно намекают на историю создания драмы. Надо уточнить, что Чехов в присущей ему саркастической манере спустя пару лет перерыва в своей работе для театра обращается к сюжету популярной в те годы в Германии пьесе Германа Зудермана «Родина» (для автора модную вещь перевела Л.С. Мизинова). Главная героиня Магда, как и позднее Нина, уходит из дома, чтобы стать певицей… Несмотря на совпадение и схожесть даже отдельных черт и фабулы двух произведений (несчастная любовь, смерть ребенка, возвращение спустя несколько лет, самоубийство одного из героев) Чехов почти издевательски переворачивает зудермановский антифилистерский конфликт, создав первую в России модернистскую драму с ее безусловной сложностью для зрительского восприятия, нарушением всех устоявшихся сценических канонов, полифонизмом взаимоотношений героев и совершенной, как по мне, безнадежностью.
Возможно, это и одна из самых личных чеховских драм. Не случайно домашние театральные представления в чеховском доме проходили как раз в месте создания «Чайки», в Мелихове, на берегу такого же, как в тексте, озера, под открытым небом, отзеркаливая в будущем постановку пьесы в пьесе. Прототипами героев становятся окружающие писателя люди, истории и чувства которых он с безжалостной жестокостью художника выставляет на обозрение зрителя. Нину – Лику Мизинову, ее безответную влюбленность в Чехова, злосчастный роман с И.Н. Потапенко и потерю дочери; Треплева – Исаака Левитана с его попытками самоубийства; Аркадину – знаменитую актрису Л.Б. Яворскую во всем блеске ее тщеславия…
Но главное во всем этом – сам Чехов, который становится и режиссером-постановщиком, и сценаристом, и, в каком-то смысле, каждым из героев собственной «комедии», «расщепившись» и придавая им факты своей биографии, мысли и черты характера. И вот насколько удалось воплотить этот масштабный замысел на сцене Мастерской Фоменко судить самим актерам и зрителю.
Наверное, Чехов хотел видеть новые формы и новую стилистику, это в 1896 диктовало время слома эпох, но в этой конкретной постановке К. Пирогова получилась история о зависти и жажде найти свое место, найти себя, чтобы быть хоть чуточку счастливее. «Много разговоров о литературе и мало действия» присутствуют, с «пятью пудами любви» оказалось сложнее.
Хочется сразу отдать должное художнику по свету (Владислав Фролов) и художнику по костюмам (Мария Данилова). Чаячий контраст черного и белого, прожектор, олицетворяющий полную луну, выплывающие из тени или скрывающиеся в ней облики персонажей, белоснежная невинность Нины в начале действия и черная опустошенность в конце как нельзя точно подчеркнуты антуражем.
Константин Треплев (Федор Малышев) показался очень нервным и возбужденным. Будь это нынешнее время, такого юношу с выявленными суицидальными наклонностями наблюдали бы психиатры, пичкали таблетками и вели с ним в больничке разговоры о ценности бытия. Даже добившись относительного успеха своего сочинительства, персонаж в исполнении актера прекрасно осознает свою несостоятельность – ни в творчестве, ни в любви. Укоренившаяся зависть к Тригорину, не отпускающая даже когда он отчасти достигает своей мечты, зиждется на понимании, что подлинного таланта в нем все-таки нет. Зависимость от Нины и его тяга к ней как к музе не возвышают, а разочаровывают героя в самом себе. А еще более – любовь к матери, для которой он всегда на каком-то дальнем месте после сцены, себя и Тригорина. И очередной выстрел – это не столько способ избавиться от никчемности собственной жизни, сколько возможность для других вспоминать и скорбеть. Выверенностью интонации последней реплики в заботе о двух самых важных женщинах в его жизни Малышеву удается оправдать Треплева. Его окончательный решительный шаг уйти от бесталанности, отсутствия перспектив и безысходности будущего.
Ирина Аркадина в исполнении Галины Тюниной подчеркнуто артистична. Образ звезды, когда сцена и реальная жизнь переплетены воедино, когда маска актрисы приросла и не различить настоящее и иллюзорное – не нова в драматургии. Но у Тюниной сквозь маску прорывается живая женщина – с подрагивающими пальцами, что не могут справиться с перевязкой сына, отчаяньем увядающей Армиды, теряющей любовника, а впереди только одинокая старость, поэтому нужны хоть какие-то накопления… Здесь тоже зависть – к юной и, возможно, не менее одаренной Нине. В ней Аркадина чувствует соперницу в профессии и в любви – и готова побеждать свой страх любой ценой. Рисунок этой роли позволяет предположить будущее: сначала скорбь, но после актриса в ней возьмет верх и героиня вновь начнет появляться на публике в бриллиантах, с гордо поднятой головой, уверенная в своем таланте и капризах, обвиняющая себя внутри, но и одновременно оправдывающая собственный эгоизм. Знакомо, не так ли? В блистательной сцене на коленях перед Тригориным каков процент игры, а каков правды? Только ей решать. За что и закономерные аплодисменты зрительного зала.
Роль Бориса Тригорина, пожалуй, наиболее точно приближена к чеховскому восприятию поденного труда писателя как процесса не механического, а соединенного с работой над собой как личностью, если «ежедневно и подолгу гонять себя на корде». Словами своего героя-беллетриста Чехов говорит об оборотной стороне удовлетворенности от творчества – мучительной его необходимости и каждодневности. «Надо спешить опять писать и писать…» «День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен…» Но у Тригорина, увы, на этом всё.
Кирилл Пирогов в этом образе очень мягок, можно сказать, интеллигентен, устал, безволен и аморален. Прикосновение к жаркой страсти и жажде изменения собственной жизни, чистому поклонению Нины-Софии на мгновение пробудят искренние измышления о себе и о творчестве, но потом воды озера вновь успокоятся и герой вернется к удочке и ленивому довольству. Даже легкое презрение к самому себе этому не помешает. Зависть к классикам растворится в комфорте, удачливости, славе и благожелательности – «всем хватит места». Отказ от ответственности, от поиска нового, от экспериментов, на которые Тригорин не способен, подчеркиваются актером в жестах отсутствием порывистости и равнодушием ко всему, кроме рыбалки.
Для Софии Лукиных роль Нины Заречной, безусловно, веха в репертуаре. Но раскрытие всей сложности и многоплановости этого образа для актрисы еще впереди. София очень органична как мечтательная и восторженная девушка, принявшая непростое решение уйти от отца. К Аркадиной она испытывает восхищение. Ловит любую возможность войти в дом и прикоснуться к миру искусства. Отклик на чувства Треплева – шанс попробовать себя на сцене, хоть и в непонятной пьесе, где «нет живых лиц». К Тригорину Нина чувствует благоговение, благодарность, что такой талант обратил на нее внимание... Но точно показать Нину-чайку через два года – ее горькую боль от потери ребенка и предательства, ее преодоление себя как большой актрисы в далеком будущем… здесь, мне думается, есть потенциал для серьезного актерского роста.
Дорн, как и Чехов, доктор. В исполнении Никиты Тюнина этот персонаж в меру циничен, несуетлив, ироничен, но при том обладает настоящей сострадательностью. Изо всех персонажей он, наравне с Сориным, самый внимательный, приметливый, деликатный и правдивый. Его зависть устремлена на тех, кто способен творить, в отличие от него самого, живущего приземленно и без мечтаний. Герой Тюнина труслив и не готов что-либо менять в своей жизни. Полине (Наталия Курдюбова) не стоит ожидать решительных поступков. Актеру тонко удается передать неспособность своего героя никому помочь: ни Треплеву, ни Сорину, ни Маше, ни Полине, ни, по крупному счету, самому себе.
Еще пару слов о Рустэме Юскаеве в роли Петра Николаевича Сорина. Старший брат Аркадиной в ряду прочих несчастливцев по-своему фигура необходимая. Уход его из жизни оставит Ирину Николаевну без единственного близкого и понимающего человека. Грузное тело актера в кресле-каталке, его физическая беспомощность словно противопоставлены горячности в диалогах и размышлениях о «человеке, который хотел…»
Ненарочитым то ли подхрапыванием, то ли подхрюкиванием Рускаев придает образу Сорина и комические оттенки, но это, как ни странно, не принижает героя, а придает ему естественности, грусти и человечности.
Дурной тон заниматься перечислением афиши целиком, но в «Чайке» ощущение счастья тесно переплетено с недуманьем (что характерно, кстати, для всего творчества Чехова). Герои, имеющие способность размышлять и рефлексировать, по большей части осознают свою жизнь как неудавшуюся и несчастливую, не способны осознавать и принимать ее как благо.
Вот управляющий Шамраев (Олег Нирян), например, вполне удовлетворенный жизнью человек. Весь круг его забот – это хозяйство, имение, рожь, лошади... Некогда заниматься самокопанием и впадать в меланхолию. Или учитель Семен Медведенко (Анатолий Анциферов). Самое тревожащее в его жизни – это низкое жалованье. Вместе с тем любые бури и потрясения разбиваются о его самоотверженную любовь к Маше (Серафима Огарёва) и ребенку. Да, в глубине души герой понимает, что Маша не испытывает к нему чувств, но на смену философствованиям юности пришла преданная забота о семье, и, хоть Машу это и раздражает, а семейный долг опостыл, очень может статься, что именно они «доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви». Без иронии.
Еще один очень важный аспект пьесы – размывание понятия нравственности и стыда, в основе осознания которых должна лежать вера. Дурные и греховные поступки совершаются персонажами как сами собой разумеющиеся и не вызывают у окружающих ни шока, ни потрясения. То, что должно ужасать, переворачивать нутро, – первая попытка самоубийства Треплева, признание Тригорина Аркадиной, романы Ирины Николаевны, Заречной и Дорна – воспринимаются и самими героями, и другими с любопытством или как досадное обстоятельство, нарушающее привычный ход событий.
Жаль, что основной посыл, главная, центральная реплика Нины об умении верить и терпеть – Умей нести свой крест и веруй – теряется в диалоге. И негромкий хлопок финального выстрела тоже ничего по сути не изменит для остальных персонажей.
Очень не хочется завершать разговор о постановке на такой пессимистичной ноте. Потому – снова о находках. В последней сцене в полной темноте звучит тиканье множества часов, не предусмотренное Чеховым в ремарках. Словно перекличка времен, когда пьеса более чем столетней давности в своем классическом, неискаженном воплощении оказывается как никогда актуальна, направляя зрителя к размышлениям о творчестве, о работе над собой, о зависти, о трусости, об упущенных возможностях, об одиночестве, об отчаянии и, в конечном итоге, о роли искусства в человеческом существовании. Как бы это ни было больно.
Спасибо за приглашение.
#чайка #кириллпирогов #владиславфролов #марияданилова #фёдормалышев #галинатюнина #софиялукиных #никитатюнин #наталиякурдюбова #рустэмюскаев #олегнирян #анатолийанциферов #серафимаогарёва
Фантазии Фарятьева, любовь и концепции мира
Пьеса Аллы Соколовой «Фантазии Фарятьева» хоть и написана полвека тому назад, но удивительно современна и, похоже, останется такой на долгие годы, поскольку в ней странным образом сочетаются модернистский подтекст, нелепость, ощущение трагичности бытия и вера в любовь.
Бытовая пошлая текучка жизни, ощущаемая как звукопроницаемое несчастье, в жутких розочках и со вкусом «паршивых котлет» поставлена на сцене Мастерской Петра Фоменко режиссером Верой Камышниковой в совершенно футуристическом стиле.
Возможно, основные создатели этой фантасмагории – художник-постановщик Мария Трегубова и художник по свету Владислав Фролов.
Мир спектакля – это пространство, то отраженное в зазеркалье, то ограниченное обоями в голубой цветочек (и, наверное, пахнущее этой же засаленной бумагой), то расширяющееся до звездной кантовской бесконечности, в которой, словно в невесомости, парят персонажи пьесы.
Мир спектакля – это время, сперва суженное до обывательского существования здесь и сейчас, где каждый день похож в своей безысходности один на другой и ничего впереди, после – вмещающее в себя столетия: от эпохи Сикстинской капеллы до космического грядущего.
Мир спектакля – это люди. Поначалу безымянные: просто мужчина и просто женщина за одним столом, позже обрастающие десятками разнообразных имен, связей, родственников, знакомых и любимых…
Неуловимые мотивы чеховских драм с их лиричностью, надеждой на светлое будущее, ожиданием любви и бесконечного счастья трансформируются в трагифарс, в котором есть место своему саду, где библейские животные превращаются в лиловых оленей, красных собак, желтых медведей и зеленых рыб… Есть и письма, и возвращение героини к любовнику. Есть скрытое за постоянными попытками накормить-напоить отчаянное желание вырваться из этого навечно въевшегося под кожу Очакова в Киев, Одессу (читай: Москву-Москву-Москву…)
Каждый в этом спектакле в каком-то смысле действительно уходит в бесконечность.
Фарятьев, блистательно воплощенный Юстэмом Рускаевым, балансирующий на грани недоверчивости, смутной надежды, веры в чудо и в итоге опустошенности уходит сначала в томление о прекрасной женщине Александре (Полина Агуреева), потом в воспоминания о прошлой *настоящей* инопланетной жизни, где чувства «яркие, горячие», и, наконец, в тяжелый сон, подобие смерти, где больше нет боли и «распахнется дверь в далекий необычайный мир»…
Саша уходит к реальному, хоть и внесценическому, но в ее глазах идеальному, необыкновенному Бедхудову, который зовет ее «Санёк», но это совершенно неважно, ведь он «похудел» и «губы дрожат», и «уже снял комнату»… А вдруг взаправду любит и «взаимопонимание необходимо»? И тогда мама, сестра и жених – все вторично, когда «такое счастье», что можно вылететь из дверей. Буквально.
И это торопливое, захлебывающееся, такое изломанное в каждом слове и жесте настолько точно у актрисы, что задыхаешься вместе с ней.
Тетя Фарятьева уходит в мечты и любовь к племяннику, почти что сыну Павлуше. Из ее рук рождаются светящиеся нити, объединяющиеся в созвездия и связывающие всех со всеми – удивительно тонкая, щемящая, прозрачно-бисерная актерская работа Лилии Егоровой.
Мама (Галина Кашковская) тоже уходит. Хотя это самый приземленный персонаж в пьесе с ее обидами на дочерей, типичными и узнаваемыми во всех поколениях, селедкой и наливочкой, но – окрыленная сумасшедшей любовью к своим «девчулям» – взмывает в объятиях белоснежного пододеяльника в белой пене цветущих каштанов. Именно ее растворяющийся в небытии голос звучит в финале, смазывая из письма друзей самое важное: «…и все мы живы, слава богу, а это главное…»
И, наконец, Люба. Любовь как она есть. Настроенная на одну волну с Фарятьевым с самого начала действия («такой нереальный мужчина», «свежесть дает»), младшая сестра словно является земным воплощением любви. Иной, не такой страстной, как у Саши, но вселенской, почти божественной. И не мудрено. Павел Павлович не просто «маленький человек» в квадрате, но и носитель имени апостола Павла, создателя величайшего гимна любви. Восхождение Любы от почти что ненависти до всеохватного любовного чувства – к маме, Шушечке, Фарятьеву – в невероятно пронзительной и искренней интерпретации Веры Строковой становится центром этой постановки.
Банально и пафосно, но, если тебе было дано это счастье, это чудо – любить, ты уже никогда не сможешь стать прежним. И пусть это несчастливая или несвершившаяся любовь, главное, что твоя душа обрела ее на мгновение, значит, все в твоей жизни не напрасно.
Почему же эта трагикомедия, написанная и поставленная еще в 1976 году в совершенно классическом формате и не предполагающая фантазийного режиссерского прочтения, вдруг в 2014 обретает гиперболические, гротескные черты трагифарса? Возможно, потому что мир изменился, и это зафиксирует футуролог Джамаис Кашио, сформулировав его понимание как BANI-мира (Britle+Axious+Nonlinear+Incomprehensible) – Хрупкого, Тревожного, Нелинейного и Непредсказуемого. Похоже на каждого из героев этой постановки, не правда ли?
А может быть авторы спектакля опередили и это время, предугадав на десятилетие вперед новый концепт SHIVA-мира (Split+Horrible+Inconceivable+Vicious+Arising), предложенный в 2022 году Марком Розиным: Разделенный-Ужасный-Невообразимый-Беспощадный. И вот в него как раз совершенно логично вписываются скафандры, абсурдная опухшая Невеста и похожий на Чумного доктора прообраз двоюродной тетушки Сони…
Впрочем, в этом акрониме есть еще одна буква. A – Arising (зарождающийся, возникающий). То, что достигло апогея и физически разрушено, непременно даст надежду на зарождение нового.
Только сильнее, сильнее маши своим платком, Люба!..
#фантазиифарятьева #веракамышникова #мариятрегубова #владиславфролов #рустэмюскаев #полинаагуреева #лилияегорова #галинакашковская #верастрокова