Форум
#владимирмаксимов
Вы не имеете права писать в форум не зарегистрировавшись.
Если вы зарегистрированы на любом другом форуме проекта Theatre.Ru,
вы можете использовать эти же имя и пароль.
Забытый пароль можно восстановить.
Рыжий: я просто человек и одинок
Биография и творчество свердловского поэта Бориса Рыжего в каком-то смысле иллюстрация обреченности поэтического дара, его губительного проклятия, когда сочинять стихи мучительно больно, а не творить – невозможно!
Спектакль «Рыжий», поставленный на старой сцене Мастерской Петра Фоменко режиссером Юрием Буториным, проживает вместе со зрителями именно поэтический путь героя – от пионерского детства, когда стихи только-только зарождаются, где фонари, ржавые звезды и «седой закат в ладонях крыш»…, до трагического ухода. Это не столько, как обозначено в жанре, музыкальное путешествие по последнему десятилетию ХХ века: по парку культуры и отдыха имени Маяковского, общежитию, крышам и промзоне, – сколько попытка открыть для себя настоящего Рыжего, «первого в городе поэта», вписать его в череду не только русских, но и мировых классиков. Тем более, что, засияв и поднявшись на волне лихих 90-х, на фоне востребованности постконцептуализма российской глубинки, позднее Рыжий попал в бурный поток информационной перенасыщенности – и канул практически в небытие, оставшись известным лишь немногим специалистам.
Мальчиком Бориса ангел в щёчку не поцеловал – пометил. Может, потому и ангелы в его стихах не понимающе-ласковые, а жлобы. В старушачьих ботах, с кастетом, волочащие крылья по щебню, по лужам и хлещущие кока-колу. Актеры, воплотившие на сцене образ самого разного «Рыжего» (Юрий Буторин, Александр Мичков, Дмитрий Рудков, Василий Фирсов) легким чирканьем пера по скуле словно надевают одну из масок его лирического героя – то романтичного одноклассника, то скорбного провинциала, то пьяного хулигана, то отчаявшегося поэта, каждый раз через сильные, яркие и глубокие чтецкие работы раскрывая нам нового, но всё же одного и того же Рыжего.
Может, эта история про то, что каждый из живущих на сцене немножечко Поэт: и соседки по общежитию (Полина Айрапетова, Елена Ворончихина), и менты (Николай Орловский, Иван Вакуленко), и кенты, и хозяин ритуальной конторы Махмуд (Игорь Войнаровский). И каждый персонаж его стихов тоже немножечко Рыжий: «…ругается матом, кладет на рычаг / почти аномально огромный кулак / с портачкой трагической «Боря».
А возможно, это пьеса о том, что жизнь – это путь долгого, на разрыв, прощания:
Если жизнь нам дана для разлуки, / я хочу попрощаться с тобой…
Было б с кем попрощаться и откуда уйти…
Будет тёплое пиво вокзальное, будет облако над головой, /
будет музыка очень печальная — я навеки прощаюсь с тобой.
Оно начинается в отрочестве и заканчивается возвращением к началу («Господи, это я…»)
Хотя нет, это просто обшарпанный плацкартный вагон, который безнадежно кружится каруселью, тормозит и снова мчится сквозь страну, сквозь эпоху (лимонад, пиво, чипсы, орешки…), мимо гипсовых пионеров, доски почета, фарцующих старух, исписанных граффити стен… (художник Владимир Максимов), и усталая проводница (Вера Строкова) равнодушно наблюдает, как «поезда уходят под откос… / И самолеты, долетев до звёзд, сгорают в них».
Или же эта постановка только чистая музыка (в ее основе блюз-опера Сергея Никитина). Такая же, как и сам поэт, вся на контрасте: от бетховенской «Оды к радости», до блатной Мурки, от госпела «I Will Always Love You», феноменально исполненного Розой Шмуклер, до ломающейся блюзовой непредсказуемости фортепьянных композиций под пальцами Николая Орловского, через минуту перевоплотившегося в «зелёного змия», ещё через две – в мента Синицына, а ещё через несколько – в сторожа промзоны. («Чтоб, улыбаясь, спал пропойца / под небом, выпитым до дна, – / спи, ни о чём не беспокойся, / есть только музыка одна».)
Наивно думать, что Борис Рыжий, «любой собаке – современник, последней падле – брат и друг», – всего лишь случайный талант русской промышленной глубинки, «уральский Есенин» с приблатнённым говорком. Отнюдь. Сын профессора, поэт с легкостью оперирует отсылками ко всей мировой культуре: от Феогнида, Овидия и древних римлян – до Петрарки и русских классиков XIX столетия, от поэтов Серебряного века (Блока, Ходасевича, Ивáнова) до Мандельштама, Пастернака и Слуцкого. И если проследить цитатность и мотивы его поэзии, то они вполне вписываются в исторический литературный контекст: изображения фонтана, скрипки, набережной и фонарей – приметы городской лирики. Природные и символические образы снега, слёз, листвы, звёзд, облаков тоже уходят далеко в традицию. Иногда его лирическое «Я» обращается с этими образами довольно вольно и небрежно, но все же не разрушая привычных архетипов («Снег идёт и пройдёт, и наполнится небо огнями. / Пусть на горы Урала опустятся эти огни. / Я прошёл по касательной, но не вразрез с небесами, / в этой точке касания – песни и слёзы мои.»)
Рыжий вполне себе на «ты» и с Богом и ангелами Его. Правда, черту никогда не переступая («Бог не дурак, он по-своему весельчак: / кому в глаз кистенём, кому сапогом меж лопаток…»), и зачастую подчёркнуто уважительно («Вот так мне кажется, что понимаю Бога, / готов его за всё простить: / он, сгусток кротости, не создан мыслить строго — / любить нас, каяться и гибнуть, может быть.»)
Особой нотой через всю постановку проходит тема Родины:
Вот Родина. Моя, моя, моя. / Учителя, чему вы нас учили – / вдолбили смерть, а это не вдолбили, / простейшие основы бытия.
Пройду больницу, кладбище, тюрьму, / припомню, сколько сдал металлолома. / Скажи мне, что на Родине – я дома. / На веру я слова твои приму.
В спектакле страна-локация Рыжего основным образом сосредоточена в Свердловске-Екатеринбурге, но захватывает и знаковые для поэта Санкт-Петербург / Царское Село, и всю российскую историю, и грядущее России, и себя с друзьями в нем, «где лица наши будущим согреты, где живы мы, в альбоме голубом, земная шваль: бандиты и поэты». Почти так же до Бориса Рыжего писал за полвека о своем поколении Павел Коган: В десять лет мечтатели, / В четырнадцать – поэты и урки...
Как у любого большого художника, связь Рыжего с Родиной не выспренняя, не горделивая и не пафосная («…и пойти по дороге своей тёмно-синей / под звездами серебряными, по России, / документ о прописке сжимая в горсти.») Скорее, это чувство сопричастности, когда, поверяя судьбой страны свою, не различить в этой растворённости где чья («Теперь, припав к мертвеющей траве, / ладонь прижав к лохматой голове, / о страшном нашем думаю родстве.»)
Наверное, самое сложное для всех, кто задумал и воплотил грандиозный проект не гранитного – театрального «Памятника Поэту», было отобрать из немалого творческого наследия Рыжего те стихи и отрывки из статей и дневниковых записей, которые по итогу вошли в композицию. Не ограничиваясь «свердловской» тематикой, к которой подталкивает основной лейтмотив замысла, а подчеркнув харизму и мультикультурность поэта, легко позволяющие ему быть своим и в милицейском бобике, и на светской литературной тусовке, и в «наркологической тюрьме», и в среде уважаемых критиков. При этом он словно бы стеснялся высоких философских размышлений, иронично или грубо уводя сакральное в профанное, скрывая потаённую болезненность восприятия времени, в каком ему случилось родиться и жить, но остроту которого так вдумчиво, точно и деликатно удалось передать актёрам.
А еще весь спектакль наполнен любовью. К девочке-женщине-матери, к ментам и кентам, к соседям и нам: пассажирам-зрителям. Одна из самых трогательных сцен, когда жена Махмуда (Роза Шмуклер) держит на руках младенца. От смерти до рождения – такой закономерный пассаж. Эта любовь такая бережная, внимательная – и отчаянная от безысходности, невозможности ее сохранить и сберечь, потому что у Поэта иная стезя. И последняя его мольба к Всевышнему об этом: «Не лишай любви…»
Меня прости <…> / за то, что не любил как ты хотела, / но был с тобой и был тобой любим!
И поскольку сердце не забыло / взор твой, надо тоже не забыть / поблагодарить за всё, что было, / потому что не за что простить.
В пронзительном диалоге на крыше «Ирины» (Мария Андреева) и «Рыжего» (Александр Мичков) звучит одно из самых знаковых, «программных» стихотворений поэта, воплотившее в себе философские размышления о поэзии, сущности человеческого бытия, любви, смерти и бессмертии.
Над домами, домами, домами
голубые висят облака —
вот они и останутся с нами
на века, на века, на века.
Только пар, только белое в синем
над громадами каменных плит...
Никогда, никогда мы не сгинем,
мы прочней и нежней, чем гранит.
Пусть разрушатся наши скорлупы,
геометрия жизни земной, —
оглянись, поцелуй меня в губы,
дай мне руку, останься со мной.
А когда мы друг друга покинем,
ты на крыльях своих унеси
только пар, только белое в синем,
голубое и белое в си...
Символика синего цвета уходит глубоко в прошлое: от иконописных традиций рублёвского голубца, до блюза (сокращение от английского blue devils - «синие дьяволы»).
В поэзии – самые известные «синие» стихи это «Несказанное, синее, нежное…» С. Есенина, «Цвет небесный, синий цвет» Н. Бараташвили (пер. Б. Пастернака). Художник В. Кандинский писал: «Чем глубже синий цвет, тем сильнее он зовет человека в бесконечность, будит в нем стремление к чистому и, наконец, к сверхъестественному. Синий — это типично небесный цвет».
У Бориса Рыжего синий тесно переплетен с темой смерти: это инфернальный свет больничных коридоров («Рыжий» в психушке – Василий Фирсов), синева потустороннего мира, неземная тишина вечного покоя.
Вышел месяц из тумана — /и на много лет /над могилою Романа / синий-синий свет.
Свет печальный, синий-синий, / лёгкий, неземной, / над Свердловском, над Россией, / даже надо мной.
Июньский вечер. / На балконе уснуть, взглянув на небеса. / На бесконечно синем фоне / горит заката полоса.
А там — за этой полосою, / что к полуночи догорит, — / угадываемая мною /
музы'ка некая звучит.
Гляжу туда и понимаю, / в какой надёжной пустоте / однажды буду и узнаю: /
где проиграл, сфальшивил где.
Смерть всегда рядом с поэтом, с самого начала творческого пути. От детских наблюдений за похоронами соседей, потом откинувшихся братанов и почивших друзей, позднее – до ощущения духовной и трансцендентальной близости, ожидания её и почти предвкушения. Даже персональному ангелу (Роза Шмуклер) не удержать на краю. («Постою немного на пороге, / а потом отчалю навсегда / без музы'ки, но по той дороге, / по которой мы пришли сюда.»)
Личный образ смерти у лирического героя тоже непривычен:
Рубашка в клеточку, в полоску брючки — / со смертью-одноклассницей под ручку / по улице иду, / целуясь на ходу.
Смерть на цыпочках ходит за мною, / окровавленный бант теребя.
Погружаясь в рваный, но на самом деле цельный мир спектакля, постепенно приходит понимание, что в реальном мире удерживает Рыжего только данный ему свыше поэтический дар. Пока он ощущается хотя бы одной талантливой строкой (о чем не без доли иронии сообщил нам «Рыжий» – критик), в человеческом существовании есть смысл.
И думал я: небесный боже, / узрей сие, помилуй мя, /
ведь мне тобой дарован тоже / осколок твоего огня, / дай поорать!
Так какого же чёрта даны / мне неведомой щедрой рукою / с облаками летящими сны, с детским смехом, с опавшей листвою.
В Рыжем невероятно остро ощущение «Я-Поэта», но когда удерживать накал становится невозможно, когда всё строже отношение к себе как к художнику и признание внешнее не радует, когда приходит понимание неровности уже написанного, в стихи Рыжего врывается отчаянье. Приходит трагическое мироощущение, отсутствие перспективы, разочарование собой. Появляются хлёсткие, жестокие, страдальчески-резкие строки:
…я видел свет первоначальный, / был этим светом ослеплён. / Его я предал.
Бей, покуда / ещё умею слышать боль, / или верни мне веру в чудо…
...А была надежда на гениальность. / Была да сплыла надежда на гениальность…
…без меня отчаливайте, хватит, — / небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте, / греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте. / Только без меня.
…Лучше страшно, лучше безнадежно, / лучше рылом в грязь.
… весь выигрыш поставивший на слово, я проиграю.
Наверное, если бы Борис Рыжий нашел в себе вдохновение жить и писать, то на стыке веков Россия обрела бы ещё одного народного поэта, «без дураков». Но не случилось. Вместо этого у «Фоменок» есть полуторачасовой рассказ о человеке, который, по словам критика, «соединил концы». И низкий поклон руководителю постановки Евгению Каменьковичу, что для одних зрителей удерживает память поколения, а другим открывает полузабытое имя, навсегда вписанное в свою эпоху.
И, возможно, кому-то, вернувшись из театра, захочется снять с полки томик стихов или открыть страницу интернета и прочитать:
…рцы слово твердо укъ ферт. / Ночь, как любовь, чиста. / Три составляющих жизни: смерть, / поэзия и звезда.
#рыжий #юрийбуторин #александрмичков #дмитрийрудков #василийфирсов #полинаайрапетова #еленаворончихина #николайорловский #иванвакуленко #игорьвойнаровский #владимирмаксимов #верастрокова #розашмуклер #марияандреева #евгенийкаменькович
#Дар
Записки дилетанта.
№ 41. Мастерская Петра Фоменко. Дар (Владимир Набоков). Режиссёр Евгений Каменькович.
Дирижабль со смайликом.
Евгений Каменькович ставит перед собой большие задачи - в его послужном списке уже имеется «Улисс» поставленный тремя годами ранее. После такой глыбы спектакль по набоковскому «Дару» уже не кажется чем-то невероятным (оба произведения имеют общие черты - писателями применяется метод «потока сознания»). У романа «Дар», являющегося одним из шедевров русской литературы была непростая судьба – из-за скандальной четвёртой главы (биографии Николая Чернышевского, написанной главным героем Фёдором Годуновым-Чердынцевым и являющейся «книгой в книге») он был полностью опубликован лишь спустя 15 лет после написания. Именно из этой пресловутой главы и состоит программка, оформленная в виде книжки под названием «Жизнь Н.Г. Чернышевского». Сам спектакль иронично обозначен «Эстетическим отношением искусства к действительности», ведь настоящая «нехитрая магистерская диссертация» Н. Чернышевского (язвительно «разоблачаемого» Набоковым в четвёртой главе) называлась именно так.
Сценическое пространство (Владимир Максимов) в разных направлениях пересекают железнодорожные рельсы (пути), образуя посередине вращающийся дощатый перекрёсток, позволяющий менять направление движения. Вторят рельсам чугунные столбы и задник из пяти огромных ворот, выполненных в виде высоких решётчатых вокзальных окон, через которые попадают на сцену герои и снующие туда-сюда вагонетки с персонажами. По краям авансцены, справа и слева тихо стоят два пианино и спокойно ждут, когда к ним кто-нибудь подойдёт и сыграет. Витражи одновременно служат экраном, где появляются надписи (по большей части топонимы) и красочные изображения: бабочки, солнечные блики на воде, кружащий снег или радуга. Вкупе со звуками паровозных гудков и движущихся поездов на сцене создаётся образ вечного вокзала, на фоне которого и живут, и действуют герои.
Главных действующих лиц двое: Фёдор Годунов-Чердынцев (Фёдор Малышев) и Критик (Полина Кутепова), в облике немного неловкой, одетой в мешковатый костюм и шляпу над шапкой волос женщины, похожей скорее на клоуна. Это непростой, «расщеплённый» персонаж, придуманный режиссёром: здесь и автор, и режиссёр, и Фёдор, и его альтер-эго, ведущий себя на сцене уверенно, «как дома». У Критика большой накладной нос, обладающий «литературным нюхом», которым она безошибочно улавливает содержание книги: «Пушкин!» или «Гоголь!» (Евгений Каменькович наделяет длинными носами и «поющих хором» откровенно придурошных литературных критиков, высмеиваемых далее в спектакле). «Функционал» у неё сложный: вести повествование, говорить от автора, вставлять режиссёрские ремарки, расставлять смысловые акценты, комментировать, оправдывать, защищать главного героя, задавать вопросы, подсказывать ему, не переставая иронизировать над происходящим.
Всё это похоже на приём из «эпического театра» Брехта, который также ставится в этом театре. Сам Годунов-Чердынцев вышел не таким рафинированным и аристократичным, как у автора, а больше похож на молодого, с хрипотцой, витального, самоуверенного, чуть развязного студента, одетого в серое пальто и длинный шарф, замотанный вокруг шеи, готового, при случае, от радости залезать на столбы или метаться, изнывая от нетерпения. Оба, и насмешливый Критик и не слишком серьёзный Фёдор далеки от лирического героя Набокова. Но такой тандем оказывается устойчивей соло. Фёдор и Критик дополняют друг друга, удачно «разбавляя» происходящее, добавляя спектаклю лёгкости своей весёлостью.
«Дар» - уникальный метароман, словно матрёшка включающий в себя такое количество идей, наблюдений, мыслей, творческого материала вообще, которого другому писателю хватило бы на несколько книжек. В этой сокровищнице есть и проза, включая «книгу в книге» («Жизнь Н.Г. Чернышевского) и синопсис будущей Лолиты, и стихи, свои и чужие, две истории любви, трагическая и счастливая, и выдуманные рецензии, и литературные этюды (про Пушкина и отца). С беспощадной наблюдательностью, осознанным и дотошным прочувствованием окружающей действительности и предельной откровенностью показан внутренний мир молодого человека и начинающего писателя, эмигранта по совместительству, существующего на случайные заработки.
Писатель щедро делится своим богатством: россыпями тонких, драгоценных наблюдений и мыслей, переплавленных в точные слова, рефлексией по поводу собственного и чужого творчества, блестяще подмеченными психологизмами, чувственными впечатлениями, игрой фантазии, тайнами «творческой лаборатории», показанными в динамике, паноптикумом человеческих характеров. Своим талантом, как волшебным ключом Набоков вскрывает, кажется, самую суть человеческой жизни, погружая в свой волшебный воображаемый мир. Жизнь Фёдора Чердынцева, какие бы временные невзгоды и препятствия не происходили, проходит под сенью безусловного «чистого и крылатого» дара, в котором он отдаёт себе отчёт. Этот дар «приподнимает» его над временными трудностями и позволяет с тихой и радостной надеждой спокойно и уверенно смотреть в счастливое, светлое будущее.
Поставить на сцене всю эту громаду целиком – задача изначально невозможная, провальная, обречённая, даже за 4 часа. И много чего нет в этой постановке, но ведь нельзя объять необъятное. Поэтому режиссёру остаётся только вырезать «кусочки» повкусней из этого огромного, многослойного литературного пирога. Вот, Евгений Каменькович и взял то, что показалось ближе и интересней. Но спектакль определенно удался, мозаика из множества фрагментов сложилась.
Невозможно было пройти мимо: «окапустились»; «ямщикнегонилошадейности»; диалогов двух поэтов о русской литературе, недоброй тирады о немцах, вызванной злостью на русского эмигранта в трамвае; безобидного, но сказанного с нарочитым акцентом «соснуть» (часть зрителей всё-таки засмеялась), антисемитских высказываний Щёголева; фразы «искание Бога - тоска всякого пса по хозяину»; сюжета будущей «Лолиты» (естественно); удалого сумасшествия Александра Яковлевича; чтецов на эмигрантском литературном вечере выведенных полными идиотами (актёры глумились над ними долго и с удовольствием); фразы «предпочитаю затылки»; остроумного перевода фразеологизмов («быль молодцу не в укор», «мы и сами с усами») и многого-многого другого, что люди запоминают в первую очередь после прочтения книги.
Конечно, масса «вкусного» в спектакль не попало, ведь «Дар» надо читать медленно и в тишине, смакуя блестящие, хрустальные фразы, неподвижно застывшие в своём совершенстве. Динамика диалогов и действия героев здесь второстепенны. Форме у Набокова уделяется внимания много больше, чем содержанию, прелесть его прозы в выводах неторопливой, но внимательной наблюдательности, отфильтрованных интеллектом и временем. Важнее «как», а не «что». Но этот огромный «склад» воспоминаний не осветить сразу ни одним светильником, вот режиссёр и «выхватывает» своим «фонариком» самое любимое, интересное для себя.
Можно спорить сколько всего в спектакль не попало, но он получился цельным, самостоятельным. Удалось главное – воссоздать на сцене тот набоковский мир, ту воздушную магию, за которой зрители и идут в театр. По аналогии с героем Набокова создателям прощаешь всё: «но все ее недостатки таяли в таком наплыве прелести, нежности, грации, такое обаяние исходило от ее самого скорого, безответственного слова, что я готов был смотреть на нее и слушать ее вечно».
Юмор - один из рецептов успеха данного спектакля. Режиссёр и актёры смотрят с иронией на своих персонажей, без звенящей серьёзности, а порой с заметным удовольствием шутят и даже хулиганят. Если Набоков тонко иронизирует над героями, то Каменькович с юношеской дерзостью и без священного трепета их высмеивает. Вместо громады романа зрители видят воздушное покрывало и расслабляются, смеясь над возникающей весёлой и забавной кутерьмой. Когда пытаешься сделать невозможное – лучше улыбаться. Ирония – удачный, правильный метод и уж точно нескучный.
Кончается спектакль на мажорной ноте, на сцене звучит вальс и появляется надпись «Дар». Вдохновлённый Фёдор Малышев, весь устремлённый вверх, поддерживаемый уверенной режиссёрской рукой шутя бежит по спинкам сидений и восторженно декламирует последние строчки романа: «Прощай же, книга! Для видений – отсрочки смертной тоже нет…». Зрители в восторге аплодируют. Опасения оказались напрасны – никогда 4 часа в театре не пролетали так быстро. Спектакль оказался похож на огромный, но невесомый дирижабль, легко плывущий по небу, с большим-большим подмигивающим смайликом на борту.
#дар #евгенийкаменькович #владимирмаксимов #владимирнабоков #фёдормалышев #полинакутепова
Об "Олимпии"
С первого моего визита в мастерскую Петра Фоменко я полюбила этот театр, и он меня ни разу не разочаровал. Однако спектакль "Олимпия", на предпремьерном показе которого мне посчастливилось побывать, я, без сомнения, могу назвать одним из лучших. Он поставлен красиво. Вот с большой буквы К.
Сама пьеса Ольги Мухиной захватывает весьма крупный промежуток времени, где меняются эпохи, взгляды, нравы, люди. Произведение чрезвычайно сложно как для постановки, так и для исполнения ролей, однако во время спектакля я ни разу не отвлеклась от сцены! Я поверила! Все, буквально все сделано на высшем уровне. Во-первых, конечно, режиссура Евгения Цыганова (в этом качестве его я вижу впервые) заслуживает самой высокой оценки: новаторство, необычные, смелые, яркие приемы не смазывают глубокую проблематику произведения. Спектакль действительно актуален. Он заставляет подумать о многом. То, что я могла знать только по рассказам на три часа для меня превратилось в неотвратимую реальность. Но это уже во-вторых: несмотря на "свежесть" спектакль уже удивительно сыгранный. Актеры все-все замечательные, но буду пристрастной, больше всего мне понравились молодые герои (Алеша Стечкин - Иван Вакулин, Лариса Токарева - Серафима Огарева и Катя Лавинская - Мария Андреева). Особенно запомнилась сцена из 90-х в ресторане, где Лариса поет "В Афганистане". В моем представлении именно этот эпизод лучше всего обстановку того времени в целом: то, что обслуживающим персоналом оказываются люди, бывшие в советское время элитой, что они вынуждены прислуживать грубым пьяным бандитам и вообще власть имущим, накладывается на подрагивающий голос красавицы-Ларисы, которая поет о войне и о смерти - о том, что по-настоящему важно - для ресторанной публики. В-третьих, стенография было просто волшебная. Просто восхищаюсь Вами, Владимир Максимов и Егор Федоричев.
Большое спасибо всем создателям за такой замечательный спектакль. И отдельное спасибо профсоюзу МГУ и Кате Строевой, без которых я вряд ли бы попала на этот шедевр.
#олимпия #олямухина #евгенийцыганов #иванвакуленко #серафимаогарёва #марияандреева #владимирмаксимов #егорфедоричев
Ушел из жизни....
Ушел из жизни Владимир Максимов - талантнливый Художник, прекрасный, добрый человек, отличный друг... Много хороших слов можно сказать о Володе! Очень жаль - он так много мог бы еще сделать для театра, для нас с вами - зрителей этого театра! Болезнь не пощадила.... Скорбим! Соболезнуем близким, друзьям, Театру!
#владимирмаксимов