RuEn

Носороги беспокоят

Мастерской П. Фоменко не чужд умеренный абсурд

Появление «Носорога» в Мастерской П. Фоменко способно удивить. От этого театра меньше всего ждешь социальных высказываний — а пьеса Эжена Ионеско, как ее ни ставь, диагноз. Спектакль как таковой удивляет меньше.


Кстати, совпадение с московскими театральными поветриями тоже не в правилах Мастерской. А «Носорог» — явно сезонное обострение: не так давно этот текст поставил в Театре у Никитских ворот Марк Розовский. Не вполне сообразно и то, что премьеру выпустил режиссер Иван Поповски. Может, ему и надоело слыть эстетом и мастером поэтического театра, но в «Носороге» его изысканный режиссерский почерк смотрится обычным чистописанием.

«Носорог» — пьеса одной идеи: драматург предъявляет нам матрицу, механизм и типы передачи социальной инфекции, которую можно конкретизировать (фашизм, коммунизм и т. п.), но Иван Поповски вслед за Ионеско хорошо понимает, что делать этого не стоит — схеме лучше остаться схемой, актуальные намеки ни к чему.

Уместней намеки культурные. Например, магриттовские люди в котелках и без лиц, появляющиеся в самом начале спектакля, чтобы сразу же подзвучить носорожьим рыком стилизованный пейзаж «милой сердцу Франции» с маленькой площадью и аккуратными домиками на фоне ненатурально синего неба (сценограф Ангелина Атлагич).

Следующее за этим дефиле персонажей пьесы было бы прелестным, когда б не взятый постановщиком темп: выходя на сцену, чтобы бросить монетку в музыкальный автомат, артисты играют так, словно в запасе у всех нас вечность.

По этой режиссерской увертюре отлично видно, что за рояль сел маэстро. Но чем дольше тянется спектакль, тем сильнее подозрение, что увертюрой он все уже сказал. Безмятежная картинка и тревожный звуковой фон — та безупречная иллюстрация, к которой Ивану Поповски добавить больше нечего.

Оставшиеся три с половиной часа приходится скучать не потому, что что-то не так поставлено или сыграно, а просто оттого, что режиссер педантично возводит исходную и вполне самодостаточную странность в ранг монотонного, механистического повторения. Люди превращаются, превращаются, превращаются в носорогов, но все, что можно сказать по данному будничному для пьесы поводу, — эка невидаль.

Это очень недурно в смысле анализа текста Ионеско — спектакль представляет нам ровно тот мир, который описывается умопостроениями Логика (Карэн Бадалов): «Все кошки смертны, Сократ смертен, следовательно, Сократ — кошка». Проблема в том, что при таком тонком понимании сути дела из театрального действия нечаянно вычитается всякая неожиданность: двухмерность персонажей Ионеско исправно перенесена на сцену, и уже через 15 минут после начала у нас не остается поводов для удивления. 

Играть, проще говоря, больше нечего и незачем, а потому спектакль начинает здорово напоминать доказательство аксиомы.

Можно, конечно, пошутить, преобразив благородную Галину Тюнину в комическую толстуху и заставив ее бегать в исподнем вокруг сцены, — но это отдельное и, в общем, довольно специфическое веселье. Можно поваляться в грязи и водорослях, как Жан — персонаж Олега Ниряна, который становится носорогом на глазах у своего друга Беранже (Кирилл Пирогов), но ничего другого мы от него и не ждали.

При таком положении вещей совершенно нормально, что почти нет развития и в главной роли — Кирилл Пирогов от начала до конца играет Беранже обаятельным малахольным пьяницей, который всю дорогу силится продрать глаза и уяснить свое место в пейзаже, но никак не может этого сделать, благодаря чему и остается человеком. Это, опять-таки, довольно уместная трактовка, но явно не из тех, за которые непременно стоило бы выпить.